Прочитайте предыдущую часть статьи.
Прочитайте полный отчёт.
Редакционное обращение к свидетелям и источникам
Если у вас есть информация, которая может дополнить, уточнить или подтвердить фактическую основу данной статьи, редакция actfiles приглашает вас связаться с нами. Конфиденциальность источников будет соблюдена.
Эпизод 5. Смерть профессора Иоанна Мейендорфа
После смерти Александра Шмемана должность декана Свято-Владимирской семинарии перешла к Иоанну Мейендорфу, его близкому другу и коллеге. Мейендорф занимал пост декана в течение следующих девяти лет. Согласно автобиографической книге «Моя Америка» 1, когда болезнь Шмемана стремительно прогрессировала, Александр Дворкин попросил Мейендорфа стать его духовным отцом.
С этого момента академическая и профессиональная траектория Александра Дворкина оказалась тесно связана с поддержкой и рекомендациями Мейендорфа. По сути, Александр Дворкин строил свою карьеру, опираясь на авторитет Иоанна Мейендорфа.
По рекомендации Иоанна Мейендорфа Александр Дворкин был принят в докторантуру Фордхэмского университета, где Мейендорф преподавал и являлся его научным руководителем. Спустя восемь лет, снова по рекомендации Мейендорфа, Александр Дворкин был принят на работу в Москве в Отдел религиозного образования и катехизации Московского патриархата. Эта должность открывала перед Дворкиным широкие перспективы, укрепляя его личный авторитет и предоставляя доступ к элите русского православного духовенства и другим высокопоставленным лицам. Нельзя исключать, что эти обстоятельства могли быть среди факторов, предшествовавших преждевременной смерти Иоанна Мейендорфа.
Смерть Мейендорфа. В автобиографическом повествовании Александра Дворкина «Моя Америка» глава об Иоанне Мейендорфе следует за главой, посвящённой Александру Шмеману. Примечательно, что, переходя к изложению сведений о Мейендорфе, автор начинает с пересказа легенды, якобы связанной с древним родом Мейендорфов, об отравлении Папы Климента II во время путешествия — предположительно с помощью яда, подмешанного в евхаристическую чашу. Такая композиционная деталь в контексте поведенческого и нарративного анализа психобиографии Александра Дворкина представляется далеко не случайной.
Сам выбор подобного нарративного акцента в начале рассказа об Иоанне Мейендорфе заслуживает аналитического внимания, поскольку формирует ассоциативную связь между темой возможной насильственной смерти исторического персонажа и Таинством Евхаристии — центральным элементом православного богослужения (литургии). Учитывая, что Шмеман и Мейендорф сами являлись священнослужителями, а Александр Дворкин участвовал в литургическом процессе в качестве алтарника и их близкого помощника, данная ассоциативная конструкция приобретает дополнительное значение в рамках поведенческого и нарративного анализа.
1 июля 1992 года Иоанн Мейендорф оставил пост декана Свято-Владимирской семинарии. Он планировал сотрудничать с Московским патриархатом Русской православной церкви в научно-образовательной сфере и, как отмечается, «мечтал часто ездить в Россию». К этому времени Дворкин уже переехал в Россию и в течение шести месяцев работал в Отделе религиозного образования и катехизации Московского патриархата, куда был назначен по рекомендации Мейендорфа.
После ухода Мейендорфа с поста Александр Дворкин прилетел в США, встретился с ним и сослужил литургию в семинарском храме. Следует отметить, что в православной литургической практике центральным моментом богослужения является совершение Таинства Евхаристии (Святого Причащения, символизирующего единение со Христом и спасение), во время которого используется евхаристическая чаша (потир с вином), из которой причащаются как священнослужители, так и миряне. Этот элемент несёт не только богословский, но и выраженный символический смысл, придавая описываемым событиям дополнительный контекст с нарративной точки зрения.
Затем Дворкин присутствовал на приёме по случаю ухода Мейендорфа с поста ректора семинарии. В тот же вечер он посетил его дома. На следующий день отец Иоанн вылетел в Москву. Сам Дворкин, по его словам, остался в США «завершать свои дела в Америке», как он пишет в книге «Моя Америка». По прибытии в Россию Мейендорф почувствовал недомогание. После возвращения в США у него был диагностирован рак поджелудочной железы. Иоанн Мейендорф скончался 22 июля 1992 года в возрасте 66 лет.
Краткая биографическая справка
Иоанн Мейендорф (светское имя — Иван Феофилович Мейендорф; 1926–1992) — протопресвитер Православной церкви в Америке, православный богослов, патролог, византинист, историк церкви и писатель. Принадлежал к аристократическому роду Мейендорфов и носил титул барона.
Он родился во Франции в семье русских дворян-эмигрантов. Был внуком русского военачальника генерала барона Феофила Егоровича Мейендорфа. Иван Мейендорф окончил Свято-Сергиевский православный богословский институт в Париже (1949), а также историко-филологический факультет Сорбонны и Высшую школу социальных наук. Получил степень доктора богословия. В 1977 году был избран членом-корреспондентом Британской академии. Был удостоен почётных докторских степеней Университета Нотр-Дам (Индиана, США), Епископальной богословской семинарии в Нью-Йорке и Санкт-Петербургской духовной академии.
С 1950 по 1959 год преподавал греческий язык и историю церкви в Свято-Сергиевском богословском институте. В 1953 году стал одним из основателей Всемирного братства православной молодёжи «Синдесмос», впоследствии занимал должности секретаря и президента. В 1959 году Мейендорф с семьёй переехал в США, где начал преподавать в Свято-Владимирской семинарии. С 1959 по 1992 год занимал должность профессора истории церкви и патристики. После смерти Александра Шмемана в марте 1984 года был назначен деканом Свято-Владимирской православной духовной семинарии в пригороде Крествуд (Йонкерс, штат Нью-Йорк). Также преподавал в Колумбийском университете, Фордхэмском университете и Союзной богословской семинарии, а также читал лекции по византийскому богословию в Думбартон-Окс при Гарвардском университете.
Совместно с отцом Александром Шмеманом он сыграл активную роль в получении автокефалии Североамериканской митрополии, что привело к созданию Православной церкви в Америке. В её структуре отец Иоанн занимал должность председателя Отдела внешних связей и входил в состав Митрополичьего совета. Он также редактировал газету «Православная церковь».
Он был активным сторонником экуменического движения, входил в центральный комитет Всемирного совета церквей. В 1968–1976 годах был модератором Комиссии «Вера и порядок». Возглавлял Американское православное богословское общество и Американскую патристическую ассоциацию. Входил в Национальный комитет США по византийским исследованиям. В 1976–1984 годах являлся настоятелем храма Христа Спасителя в Нью-Йорке.
1 июля 1992 года он оставил пост декана Свято-Владимирской семинарии, намереваясь полностью посвятить себя научной и преподавательской деятельности. После этого он отправился в Россию, однако по прибытии почувствовал недомогание. Вернувшись в США, он получил диагноз онкологического заболевания. Скончался 22 июля 1992 года и был похоронен на кладбище в Крествуде (США), неподалёку от Свято-Владимирской православной духовной семинарии.
С точки зрения психобиографического анализа представляется логически обоснованным рассматривать не только описываемые события, но и их контекстуальные взаимосвязи, уделяя особое внимание нарративным акцентам автора и мотивационным смыслам, формируемым в структуре автобиографического текста.
Ниже приведены фрагменты об Иоанне Мейендорфе из книги Александра Дворкина «Моя Америка». В данных отрывках обращает на себя внимание следующее:
- нарративная двойственность: сочетание выраженной идеализации с элементами латентного снижения или критической деконструкции образа; под внешним восхищением прослеживается слой скрытой критики;
- символическая параллель: отравление Папы Климента II и смерть Иоанна Мейендорфа;
- акцент на личностных характеристиках, частично коррелирующих с собственными чертами Дворкина;
- указание на то, что Дворкин пользовался доверием семьи и имел свободный доступ в дом Мейендорфа;
- интерес к деталям смерти: включая описания последних дней жизни Мейендорфа и обстоятельств его смерти и похорон;
- рационализация чувства вины: сны представлены как механизм переработки утраты и, возможно, когнитивной нейтрализации связанных с ней эмоциональных переживаний.
«Отец Иоанн Мейендорф
Я знал отца Иоанна немногим более одиннадцати лет; уже гораздо дольше мы живём без него. Казалось, он будет с нами ещё очень долго, и мы всегда можем рассчитывать на его мудрость, знания, авторитет, можем обращаться к нему за пастырским окормлением. Вышло совсем иначе: он ушёл в тот момент, когда его талант, опыт и авторитет, казалось бы, будут больше всего востребованы. Ушёл, передав эстафету тем, кто трудится в России, его родине, которую он очень любил и пожить на которой ему так и не довелось. И в этом тоже глубокий символизм его судьбы. Его книги только сейчас…».
«Возможно, его лекции были лишены какого-то внешнего блеска. Говорил он по-профессорски, мог даже немножко мямлить, слегка злоупотреблять междометиями, не заканчивать фраз. Но всегда его лекции были чрезвычайно интересны, необыкновенно глубоки и содержательны. И вместе с тем всё было предельно ясно».
«Отец Иоанн происходил из очень древнего рода. Когда в 1982 году я первый раз был в Германии, то специально заехал в город Бамберг, в числе прочих красот знаменитый величественным собором романской архитектуры. В алтаре этого собора похоронен Римский папа Климент II фон Майендорф. Это второй немец в истории папства, краткий понтификат которого пришёлся на 1046-1047 годы. Происходил папа Климент II из Бамберга, но по своём избрании, естественно, вынужден был переехать в Рим. Однако в Италии ему очень не понравилось, и тогда он поехал домой, в Бамберг, решив перевести папство туда. Как рассказывал отец Иоанн, кардиналы, весьма недовольные такой перспективой, отравили его по пути (отец Иоанн не исключал, что яд был подсыпан несчастному в евхаристическую Чашу), и, едва доехав до Бамберга, он скончался. Бамбергцы до сих пор гордятся, что уроженец их города был Римским понтификом».
«По рассказам, Иван Мейендорф в детстве был тихим, учёным мальчиком, очень вдумчивым и рассудительным. Его выдающиеся способности отмечали все, кто его знал. Семья была религиозной, и отец Иоанн с раннего возраста прислуживал в кафедральном соборе святого Александра Невского на рю Дарю, затем стал чтецом и иподиаконом. Нельзя сказать, что он был замкнутым…»
«В январе 1950 года, по окончании Свято-Сергиевского Богословского института, Иван Мейендорф женился на Марии Можайской, правнучатой племяннице конструктора первого самолёта».
«Но отец Иоанн был не только одним из крупнейших патрологов XX века, учёным с мировым именем. Он был исключительным, редким пастырем, душу свою полагавшим за своих овец. Для меня он был в некотором роде эталоном Православия. Он всегда придерживался, как сам это называл, «срединного золотого пути», то есть никогда не уклонялся ни в размытое экуменическое богословие, ни в сектантство, ни в бездумное охранительство, ни в безудержный либерализм, но всегда призывал к трезвению и рассуждению».
«В этой связи характерно его определение сектантства, которым он однажды со мной поделился: «Секта — это сравнительно небольшая замкнутая группа людей, которые считают, что только они одни спасутся, а остальные погибнут, и которые получают глубокое удовлетворение от осознания этого»».
«Впервые я встретился с отцом Иоанном, когда, ещё будучи студентом Нью-Йоркского университета, приехал в Свято-Владимирскую академию, чтобы окончательно решить вопрос, поступать ли мне туда. Меня тогда принял отец Иоанн, тогда же я впервые побывал в его доме. При всём уважении к знаменитому богослову и несмотря на некоторое замешательство перед ним, мне сразу стало очень легко и приятно общаться с этим высоким и статным, слегка полнеющим человеком с аккуратно подстриженной бородкой и внимательным добрым взглядом окружённых морщинками глаз.
Когда через полгода я начал учиться в академии, мой нью-йоркский духовник благословил меня ходить на исповедь к отцу Александру Шмеману (в академии было правило, что все студенты на время обучения должны были избирать себе духовника из числа преподавателей). Отца Иоанна в тот год в академии почти не было (у него был sabbatical, который он провел в Дамбартон-Оуксе), и даже лекции его читались другими преподавателями. Поэтому наше знакомство продолжилось лишь через год: я начал слушать его лекции, писать курсовые, беседовать с ним об истории. Отец Иоанн приглашал меня в свой дом, и я близко познакомился с его домашними. Несколько раз во время его отъездов он просил меня ночевать в его доме, чтобы присматривать за порядком и гулять с собакой».
«Я уже говорил о том, что последние несколько месяцев своей жизни отец Александр Шмеман был тяжело болен и ему уже стало трудно принимать исповедь у своих многочисленных чад. Мне не хотелось его обременять, и, попросив его благословения, я стал исповедоваться у отца Иоанна. С тех пор он сделался моим духовником. Скажу больше: поскольку мои родители развелись, когда я был совсем маленьким, я фактически вырос без отца. В отношениях с отцом Иоанном я впервые узнал, что значит настоящее отцовство. Я мог к нему обратиться с любым своим делом, а дом его во многом стал для меня, бездомного студента, жившего в общежитии и не имевшего куда поехать на каникулы, родным. Я помню ежегодные масленичные блины у отца Иоанна, пасхальные трапезы, посиделки при свечах у рождественской ёлки, да и просто обычные тихие вечера в его доме. И отец Иоанн, и Мария Алексеевна помогали мне постоянно не только советами, но и делом. Мария Алексеевна, например, учила меня французскому языку, когда я готовился к сдаче экзаменов на «докторский минимум». Когда я отъезжал из Нью-Йорка или из Америки, я писал письма отцу Иоанну и всегда быстро получал от него ответы — лаконичные, но исчерпывающие, написанные его характерным мелким, но очень чётким почерком».
«Я помню, в старых эмигрантских журналах я находил статьи, написанные отцом Иоанном ещё до принятия священства. Эти статьи были подписаны «барон Иван Мейендорф». Но после принятия священства все титулы отменяются. Точно так же и все многочисленные научные титулы и звания для отца Иоанна были вторичны по сравнению с главным служением его жизни».
«Когда по благословению и по рекомендации отца Иоанна я поступил в докторантуру Фордхэмского университета, он стал моим научным руководителем. Собственно, в Фордхэм я поступал исключительно чтобы работать с отцом Иоанном (он был там штатным профессором)».
«Отец Иоанн был, наверное, лучшим педагогом, которого я знал. Он преподавал патрологию, историю Церкви, историю Византии. Я прослушал несколько его курсов — в академии и в Фордхэмском университете, таким образом охватив циклы его богословских и исторических курсов, которые он читал в богословском и в светском учебных заведениях. Так вот, у него был удивительный дар…»
«Впрочем, очень редко, но иногда эмоции всё же пересиливали. Помню замечательную, вдохновенную проповедь, которую отец Иоанн произнёс над гробом отца Александра Шмемана. Голос его несколько раз прерывался, и он вынужден был останавливаться, чтобы овладеть собой. Все присутствующие плакали. Когда он зашёл в алтарь, я, глубоко потрясённый его словом и его слезами, сам не зная, что говорю, сказал, что на этой его проповеди даже ангелы рыдали. Отец Иоанн в ужасе всплеснул руками: «Ты что! Ни в коем случае нельзя такое говорить! Больше, пожалуйста, так никогда не говори!»
Меня всегда поражало глубочайшее смирение отца Иоанна. Я никогда не видел, чтобы он отмахивался даже от самых идиотских (с моей точки зрения) вопросов, которые ему задавали (уже теперь я со стыдом вспоминаю, о чём я сам порой спрашивал у него, гордясь какими-то свежеполученными знаниями). Он готов был без конца объяснять и разъяснять, ничуть не раздражаясь, не теряя терпения. Удивительно, когда учёный с мировым именем так смиренно и кротко готов возиться с любым не самым умным и не самым способным студентом».
«Как традиционно полагается профессору, отец Иоанн отличался рассеянностью, бывшей у всех студентов притчей во языцех. Про него рассказывали анекдоты, как он что-то перепутал, пришёл не туда, куда нужно… Все его любили за эту рассеянность. Я помню, как он пришёл к нам на экзамен и стал писать на доске темы экзаменационных сочинений, совершенно нам не знакомые. Мы спросили, что он пишет, он в ответ осведомился, на какой курс он пришёл. Оказалось, совсем не туда и пишет совсем не те темы. «Дайте мне минуту подумать», — сказал он, и через минуту написал уже правильные темы, соответствующие нашему курсу».
«»Видишь, это сама жизнь, — говорил отец Иоанн, — это совсем не театр, где отдёрнули занавес и представление началось, задёрнули — окончилось. В настоящей жизни ничего не бывает резко, согласованно и по команде».
Его нелюбовь к театральности проявилась и в том, как он хотел быть похороненным. Как-то мы говорили с ним о пышных похоронах одного священника. Отец Иоанн сказал, что хотел бы быть похороненным очень скромно, в самом простом светлом облачении — таком, которое уже пришло в негодность из-за ветхости и более не может быть использовано для богослужения».
«Когда ему задавали вопросы и нужно было что-то советовать, он всегда подчёркивал, что он совсем не старец и никаких прозрений и провидений у него не бывает. «Единственное, что могу сказать, по здравому рассуждению, скорее всего помолясь, стоило бы поступить так-то и сделать то-то, но смотрите, потому что решение за вами». Категоричен он был только тогда, когда нужно было предостеречь человека от греха или от каких-то нехороших нечестных поступков. Во всех остальных случаях он осторожно давал совет, предварительно долго выясняя, чего сам человек хочет и каково его мнение на этот счёт. Я всегда поражался, насколько правильными и справедливыми оказывались его советы, вне зависимости от того, исполнял я их или нет. К сожалению, я следовал им далеко не всегда».
«Когда я уже жил в Германии и начал думать о возвращении в Россию, я позвонил отцу Иоанну. Выслушав меня, он благословил меня возвращаться, сказав, что считает, что я прав — время настало. Конечно, добавил он, мне предстоят значительные материальные трудности после западной жизни. Но он знает, что это не главное для меня: я всё смогу преодолеть, и, несомненно, жизнь моя будет намного интересней и наполненней. Так оно и оказалось».
«После этого я смог увидеть отца Иоанна всего один раз: на следующее лето я поехал в Америку и как раз попал на приём по случаю его отставки с поста ректора академии. Как я уже говорил, после смерти отца Александра Шмемана отец Иоанн был избран ректором. Он этого не хотел, потому что этот пост значил погружение в административную, представительскую работу, к которой он не чувствовал никакого призвания. Он был учёным, пастырем, и это было главным для него. Но он взялся за ректорство из послушания и девять лет тянул эту лямку. В конце концов он принял решение уйти в отставку и заняться научной деятельностью — работать, в том числе и для помощи Православию в России. Тем более что именно тогда пал коммунизм и его родина освободилась. Отец Иоанн мечтал много ездить в Россию и работать на благо возрождающейся Русской Православной Церкви. Мы встретились тогда в Крествуде, где он служил литургию в академическом храме, затем начался приём в его честь, а вечером я был у него и рассказывал о жизни в новой России (у меня тогда накопился уже полугодовой опыт). На следующий день отец Иоанн полетел в Москву, а я остался доделывать свои дела в Америке. Когда я приехал в Россию, отец Иоанн уже вернулся в Америку. Больше я его живым не видел.
Уже в Москве отец Иоанн почувствовал себя плохо. Когда он вернулся, самочувствие его ещё больше ухудшилось, и он обратился к врачу. Вообще-то, он никогда особенно не жаловался на здоровье. Даже в пожилом возрасте особых болезней у него не было. После недолгих обследований оказалось, что у него рак поджелудочной железы, причём уже в развёрнутой стадии».
«Я об этом узнал через несколько дней. Времени на прощание с отцом Иоанном оставалось совсем немного. Поехать сразу я не смог, потому что мне была назначена командировка в Грецию с отцом Глебом Каледой (я тогда работал в Отделе религиозного образования и катехизации Московской Патриархии). Я решил, что, когда мы через десять дней вернёмся из Греции, я сразу полечу в Америку: в те самые два или три месяца этот план укладывался вполне. Но в Греции я испытал особый, неведомый мне ни до, ни после того опыт: я видел два удивительных и странных сна.
Первый сон приснился мне, когда мы с отцом Глебом плыли на пароме из Афин на Крит. В этом сне я приехал в академию, чтобы навестить больного отца Иоанна. Я ищу машину, чтобы поехать к нему в близлежащий госпиталь (хотя на самом деле он лежал в больнице в Канаде, но во сне было иначе), ищу и никак не могу найти. Одна машина сломана, другая уехала, третью мне просто не дают или ещё что-то… И все говорят: «Что же ты приехал так поздно?» — эта фраза в моём сне повторялась постоянно. На этом я проснулся с очень тяжёлым чувством.
А через три дня мне приснился другой сон. Я стою в алтаре, отец Иоанн совершает литургию, очень радостный, светлый, сияющий. Он увидел меня, обнял, расцеловал и говорит: «Почему ты такой грустный? Что с тобой случилось?» Я говорю: «Вы же болеете…» Он отвечает: «Что ты, какая чепуха! Ты посмотри, какая радость: вот я в храме Божием, Евхаристия… Такое счастье! Нельзя грустить!» — и я проснулся с замечательным, светлым чувством.
В тот же день я позвонил в Москву своей будущей жене. Она сказала, что отец Иоанн скончался три дня назад, то есть именно тогда, когда я видел первый сон.
…По словам очевидцев, в больнице, когда закончилось соборование, отец Иоанн указал взглядом в угол и сказал: «Икона Евхаристии». Иконографический сюжет — Христос, причащающий апостолов, — всегда был одним из его любимых. Очевидно, уже тогда ему была приоткрыта некая высшая реальность, стоящая за этим образом. Вскоре после соборования он скончался. Не знаю, в какой фелони его хоронили…».
«Лишь в мае 2001 года я опять — после долгого перерыва — оказался в Америке. Тогда же я впервые побывал на могиле отца Иоанна на тенистом кладбище маленького городка Йонкерс в северном пригороде Нью-Йорка, совсем близко от академии. Я попросил Марию Алексеевну отвезти меня туда. Перед смертью отец Иоанн сказал ей, что хотел бы быть похоронен в Йонкерсе среди других русских могил; есть на этом кладбище русский угол, примыкающий к православному храму. Отец Иоанн бывал там неоднократно, совершал отпевания, служил панихиды на могилках. Место это запомнилось его сердцу.
Сейчас там, на высоком пригорке стоит серый гранитный крест, на подножии которого слева написано по-английски: «Протопресвитер Иоанн Мейендорф (1926-1992)». Справа оставлено место ещё для одной надписи; Мария Алексеевна пояснила, что оставила его для себя. Крест окружает густая зелень, и с этого места хорошо видны золотые луковичные купола, увенчанные восьмиконечными крестами. С этого места очень хорошо слышен необычный для Америки звук — благовест церковного колокола. Я поклонился отцу Иоанну, приложился к тёплому полированному граниту креста и пропел пасхальный тропарь: «Христос воскресе из мёртвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав!» Думаю, отец Иоанн пел вместе со мной».
Поведенческий и нарративный анализ текста
Текст выявляет несколько устойчивых поведенчески значимых паттернов:
- Амбивалентная идеализация.
- Символическое наложение: «Евхаристия — яд — смерть».
- Центрирование повествования вокруг «я».
- Элементы пророческо-мистической саморепрезентации.
- Ритуализация события.
- Контроль над посмертным образом фигуры.
С точки зрения поведенческого анализа приведённый текст демонстрирует высокую символическую насыщенность темы смерти, нарративную двойственность, центрирование повествования на авторе, а также элементы сакрализации и эстетизации смерти. В криминально-психологическом профилировании нарративная двойственность может соответствовать механизму контролируемой идеализации, демонстрации собственного превосходства и латентного снижения авторитета другого. Для лиц с выраженной нарциссической организацией личности характерно присвоение образа другого человека, легитимация себя как единственного достойного преемника, символического «капитала» значимой фигуры и одновременное снижение её дистанционного превосходства. Это может указывать на потребность субъекта контролировать образ авторитетной личности. Подобная стратегия типична для индивидов с грандиозным нарциссизмом, стремящихся к символическому наследованию статуса через посмертную интерпретацию.
Согласно психологическому анализу, в тексте прослеживается нарративное центрирование и механизм нарративной идентичности, при котором биография другого человека включается в «сценарий развития Я». Это может свидетельствовать о высокой степени эгоцентрической переработки событий и потребности оставаться центральным субъектом даже в истории смерти другого человека. Также наблюдается стремление контролировать посмертный нарратив и конструировать образ особой духовной избранности.
В профилировании серийных убийств описаны случаи, когда преступник ритуализирует событие преступления, символически переосмысливает акт через мифологический нарратив и интегрирует акт насилия в сакральный или философский контекст. В рассматриваемом тексте прослеживается символическое наложение «Евхаристия — яд — смерть», где сакральный акт становится центральным узлом повествования. Текст многократно отсылает к этому: легенда об отравлении через евхаристическую чашу; совместная литургия Дворкина с Иоанном Мейендорфом перед его последней поездкой; последние слова Мейендорфа об «иконе Евхаристии» незадолго до смерти; сон Дворкина, в котором Мейендорф радостно совершает литургию. С криминологической точки зрения это может интерпретироваться как проекция фантазии контроля, что в профилировании характерно для когнитивных паттернов ритуализированных серийных убийц с высоким уровнем интеллекта.
Обращает на себя внимание и акцент на «правильности» момента смерти Иоанна Мейендорфа. Александр Дворкин подчёркивает, что Мейендорф ушёл именно в тот момент, когда его талант «был бы особенно необходим»; что он передал эстафету человеку, «работающему на Родину» (то есть Александру Дворкину); и что его смерть произошла сразу после отставки и непосредственно перед началом новой перспективной миссии в России.
В криминологическом профилировании зафиксированы случаи, когда серийный убийца с так называемым «комплексом бога» не просто лишает жизни, но инсценирует саму судьбу, представляя смерть как «неизбежную» и «осмысленную». Подобные индивиды конструируют для себя иллюзию «божественного провидения», фактически используя удобный момент для устранения. В таких случаях повышенный интерес к деталям смерти и похорон может свидетельствовать о фиксации на ритуале завершения, характерной для лица, участвовавшего в организации смерти.
Эпизод 6. Смерть Глеба Каледы
Глеб Каледа занимал должность руководителя Отдела религиозного образования и катехизации Русской православной церкви (Московский патриархат) в России. В 1992 году Александр Дворкин был принят на работу в этот отдел по рекомендации протопресвитера Иоанна Мейендорфа. После двух с половиной лет совместной работы с Александром Дворкиным Глеб Каледа скончался от рака 1 ноября 1994 года в возрасте 72 лет.
Из книги Александра Дворкина «Моя Америка» 1:
«По рекомендации отца Иоанна Мейендорфа я стал работать в новосозданном Отделе религиозного образования и катехизации под непосредственным руководством приснопамятного отца Глеба Каледы. Там и сформировалось новое направление, которым я начал заниматься — противодействие тоталитарном сектам».
Краткая биографическая справка
Глеб Александрович Каледа (1921–1994) — советский и российский геолог, доктор геолого-минералогических наук, профессор, а также священник Русской православной церкви, протоиерей, писатель и просветитель.
Он родился в семье дворянского происхождения. В 1941 году окончил среднюю школу и в августе того же года был призван на военную службу. После прохождения обучения в школе связистов на Урале с декабря 1941 года до окончания Второй мировой войны служил в действующей армии в качестве радиста. За боевые заслуги был награждён орденом Красного Знамени, орденом Отечественной войны и несколькими медалями.
Он заочно окончил Горный институт и планировал поступить в Московский университет. В 1945 году поступил в Московский геологоразведочный институт, который окончил с отличием в 1951 году. На старших курсах возглавлял геологическую экспедицию. В 1954 году защитил кандидатскую диссертацию, а в 1980 году — докторскую диссертацию на соискание степени доктора геолого-минералогических наук. Список его научных публикаций насчитывает более 170 работ. Глеб Александрович был известен не только среди геологов СССР, но и за рубежом. Он работал в научных и образовательных учреждениях, участвовал в крупных научных проектах, много времени проводил в геологических экспедициях в Средней Азии.
Как отмечает протоиерей Кирилл Каледа (сын Глеба Каледы) 5:
«Отец Глеб имел опыт преподавания, поскольку в первые десять лет своей светской деятельности работал в учебном заведении — Московском геологоразведочном институте. У него был большой опыт организации научной работы, так как в своё время он руководил многими научными проектами, в которых участвовали институты и научные организации со всего бывшего Советского Союза».
В 1972 году митрополит Иоанн (Вендланд) Ярославский и Ростовский тайно рукоположил Глеба Каледу сначала в диакона, а затем во священника. С этого времени он регулярно совершал богослужения, включая Евхаристию, в домовой церкви в своей квартире. Лишь в 1990 году он начал открытое пастырское служение и был принят в клир Московской епархии.
В том же 1990 году Глеб Каледа стал одним из инициаторов создания Богословско-катехизаторских курсов в Москве (которые в 1992 году были преобразованы в Православный Свято-Тихоновский богословский институт), став их первым ректором. На начальном этапе Глеб Каледа подбирал преподавателей для курсов, в основном из числа московского духовенства. Занятия начались в феврале 1991 года.
Весной 1991 года протоиерей Глеб Каледа был назначен руководителем сектора в Отделе религиозного образования и катехизации Московского патриархата. Он читал лекции в Москве и во многих городах России. Вместе с отцом Иоанном (Экономцевым) он инициировал и организовал первые «Рождественские чтения» — церковно-общественный форум в России. Был одарённым оратором и проповедником.
Он стал первым московским священником, начавшим служение в тюрьмах. 23 октября 1993 года указом патриарха Алексия II он был назначен настоятелем храма Покрова Пресвятой Богородицы при Бутырской тюрьме, где осуществлял духовное окормление заключённых, включая приговорённых к смертной казни.
Скончался от рака 1 ноября 1994 года. 6, 7, 8
В автобиографической книге «Моя Америка» 1 Александр Дворкин уделил упоминанию Глеба Каледы лишь несколько строк. Однако более подробно он описал его в статье «Об отце Глебе Каледе», опубликованной в журнале «Правмир» (первоначально опубликована в альманахе «Альфа и Омега», № 4, 1995) 9.
«После кончины отца Глеба Каледы в печати постоянно появляются воспоминания о нём. Пишут их люди, знавшие отца Глеба давно — многие десятилетия. Я был знаком с батюшкой сравнительно недолго: всего около двух с половиной лет. Почему же я всё же решился писать о нём?
Дело в том, что эти последние два с половиной года его жизни я не только был его прихожанином и духовным чадом, но и работал с ним, в его секторе Отдела катехизации и религиозного образования Московского Патриархата. Я виделся с ним почти ежедневно, ездил с ним в командировки, был рядом с ним при начале его тюремного служения. Он благословил меня на создание Информационно-консультативного центра священномученика Иринея епископа Лионского и, уже будучи тяжело больным и прикованным к постели, активно интересовался деятельностью Центра и помогал нам советами, проникновенной критикой и молитвами.
Я видел отца Глеба в разных обстоятельствах: в тюрьме и на официальных приёмах, в горах и на берегу моря, в центре больших городов и в лесах, на море, на суше и в воздухе. Я видел его с самыми разными людьми: с Патриархом и с отъявленным атеистом и сталинистом, с премьер-министром Греции и с заключёнными, с видными учёными и таксистами, с мужчинами и женщинами, взрослыми и детьми. Всё это множество встреч вырисовывало фигуру человека удивительно талантливого и многогранного, но и удивительно цельного, человека, являющего пример высокого христианского настроя души и этим приводящего ко Христу множество людей.
Ну и, конечно же, я видел отца Глеба за молитвой: в великолепных соборах и восстанавливаемых церквах, в домашней обстановке и на природе, в монастырях, в тюрьмах и больницах…
Вскоре после этого я получил благословение своего духовного отца — протопресвитера Иоанна Мейендорфа — подать прошение о приёме на работу в новосозданный Отдел катехизации и религиозного образования. Я принёс рекомендательное письмо председателю Отдела игумену Иоанну (Экономцеву). Прочтя его, он попросил позвать отца Глеба. Вошёл уже знакомый мне седобородый священник: “Вот, отец Глеб, — сказал отец Иоанн — поговорите с А. Л. Его рекомендует отец Иоанн Мейендорф. Посмотрите, можете ли вы использовать его в своём секторе”.
Отец Глеб был без скуфейки и казался намного старше, чем когда я видел его в первый раз. Отсутствие волос старило его, но и подчёркивало идеальную форму его головы — головы учёного и мыслителя. Взгляд его из-под густых бровей казался несколько суровым и жестковатым, зато улыбка полностью преображала его лицо, которое буквально начинало излучать добро и радость. Они были настолько реальны, что хотелось дотронуться до него, ощутить их физически.
Отец Глеб умел расспрашивать: через несколько минут он, с одной стороны, уже знал все основные факты моей биографии, а с другой — глубоко почувствовал мою сущность…
Отец Глеб стремился во всём и в каждом увидеть добрую основу и апеллировать к ней. Не случайно одним из любимых библейских примеров, к которому он часто возвращался, была проповедь апостола Павла в Афинах. Её отец Глеб считал образцом христианской проповеди, ибо апостол Павел начал не с обличения идолопоклонников-афинян, а с похвалы за проявляемое ими “особое благочестие”. “Если бы я был афиняном того времени, — говорил отец Глеб, — я сразу навострил бы уши: чему же хочет научить меня этот похваливший мое благочестие еврей?” Сам он в своё время услышал эту весть, принял её в себя и за всю свою долгую и очень сложную жизнь ни разу не изменил ей.
Когда мы с ним были в Афинах, я привёл его на Ареопаг, откуда про-поведовал апостол Павел, и сфотографировал на этом месте. Отец Глеб сидит, задумавшись, вокруг него покрытые тёмной зеленью афинские холмы, внизу — крыши большого города и черепичные купола церквей, а над ним синее-синее небо…
Думаю, что “павлов” подход был главным фактором того успеха, ко-торый сопутствовал последней крупной миссии в его жизни — его тюремному служению…
Я был с ним, когда нам показали поруганный тюремный храм, и я прислуживал на первой литургии, которую совершал в нём отец Глеб — первой литургии после семидесятилетнего запустения…
Он обладал фотографической памятью и помнил почти всё, что ко-гда-либо читал или видел. Но такой редкий дар не был для него предметом гордости или превозношения: он считал его нормальным свойством, присущим всем людям. Помню, как-то он назвал ветер, дующий с моря, пассатом. Я спросил, откуда он это знает, и вообще, какая разница между пассатом и муссоном. “Как, — удивился отец Глеб, — ведь это проходят в пятом классе средней школы. Как же вы сдали экзамен по географии за этот класс?”…
Когда я посещал его в больнице, он был очень слаб и сильно страдал от болей, но по-прежнему живо интересовался всем происходящим в жизни Церкви и Отдела. Он продолжал работать буквально до последнего дня, диктуя свои наблюдения о православном образовании для материалов архиерейского Собора. Он очень хотел побыстрее поправиться, чтобы принять участие в его работе — в работе первого за всю историю Русской Православной Церкви собора, посвящённого проблемам миссии и образования.
Но Господь рассудил иначе. Земное служение отца Глеба заверши-лось за две недели до собора. Смерть батюшки была идеальной христианской кончиной, безболезненной, непостыдной, мирной, — именно той, о которой мы молимся. Последними словами отца Глеба были: “Не волнуйтесь, мне очень, очень хорошо”.
Мы не знаем, что, скрытое от наших глаз, было явлено ему в эти последние минуты…».
Из текста следует, что Александр Дворкин не просто знал Глеба Каледу, но находился с ним в постоянной тесной близости.
С точки зрения гипотезы о серийных латентных убийствах, в данном тексте можно выделить следующие ключевые маркеры с позиции поведенческого анализа:
— детализация присутствия в критические моменты: «я был рядом с ним в больнице», «я служил на первой литургии», Каледа «диктовал свои наблюдения» до последнего дня. Это подчёркивает доступ к человеку в уязвимые периоды (болезнь, госпитализация);
— акцент на исключительной близости: «я видел его почти ежедневно… присутствовал при начале его тюремного служения», «я фотографировал его», «я служил с ним», «я был с ним». Это формирует образ единственного достоверного свидетеля последних месяцев жизни Каледы — позиция, характерная для лиц, стремящихся контролировать нарратив после смерти. Здесь проявляется паттерн нарративного позиционирования — усиление собственного статуса через сопричастность к значимой фигуре в ключевые моменты её жизни;
— фокус на «последнем периоде»: командировки, совместные поездки, работа в больнице, в тюрьме, участие в официальных приёмах, посещение дома и т. д. Это соответствует паттерну «интенсификации контакта незадолго до смерти», часто наблюдаемому в случаях латентного убийства;
— нарративная двойственность (идеализация в сочетании с латентной критикой): «Отец Глеб был без скуфьи и казался значительно старше, чем при первом знакомстве. Отсутствие волос старило его, но одновременно подчёркивало идеальную форму головы — головы учёного и мыслителя. Его взгляд из-под густых бровей казался несколько суровым и строгим, но его улыбка…»;
— символическая связь с Афинами и апостолом Павлом: упоминание Ареопага, фотография на фоне «пустого неба» («над ним — глубокое синее небо»), цитата о «почитании благочестия». Ключевой момент в том, что именно Александр Дворкин приводит Каледу на Ареопаг и делает фотографию — он выступает не только свидетелем, но и своеобразным «режиссёром» событий;
— фокус на «идеальной христианской смерти»: смерть описывается как «безболезненная», «мирная», с «последними словами: “мне очень-очень хорошо”». Это не столько выражение скорби, сколько канонизация под контролем нарратива. Показательна фраза: «Мы не знаем, что, скрытое от наших глаз, было явлено ему в эти последние минуты». Отсутствует выраженная личная утрата, нет описания переживания горя — только акцент на «правильности» смерти. Такой паттерн характерен для лиц с избирательным снижением эмпатии, сохраняющих формальное уважение при отсутствии эмоциональной вовлечённости;
— временная точность: смерть наступает за две недели до Архиерейского собора, в котором Каледа должен был играть важную роль. Александр Дворкин подчёркивает: «он очень хотел поправиться, чтобы принять участие… но Господь судил иначе». Это отражает классический механизм — приписывание исхода «божественной воле», когда это соответствует интересам повествователя.
Паттерн «близость + идеализация + детальное описание смерти» наблюдается, в частности, в случаях серийных медицинских убийств, где может присутствовать искажённое восприятие «освобождения», а также у лиц с грандиозным нарциссизмом, использующих смерть авторитетной фигуры для укрепления собственного статуса.
Из воспоминаний жены Глеба Каледы
Также представляют интерес воспоминания жены Глеба Каледы — Лидии Владимировны Каледы — о состоянии здоровья мужа в последние два года перед его смертью. Она, в частности, описывает начало его болезни.
Статья Лидии Каледы «Открытое служение отца Глеба Каледы», опубликованная в журнале «Правмир» 21 июля 2010 года 8.
Глеб Каледа был одним из организаторов образовательных семинаров, на которые приглашались директора научных институтов, заведующие кафедрами и священнослужители-преподаватели. Иногда, особенно летом, такие семинары проводились на туристических речных теплоходах. Подобные мероприятия проходили также в 1992 и 1993 годах. Во время этих поездок она отмечала следующее:
«Отец Глеб чувствовал себя хорошо, но у него иногда — вдруг ни с того ни с сего — плохо было с животом…
В начале 1994 года отец Глеб был командирован Патриархом в Тулу и Ярославль для проверки воскресных школ и помощи им… Отец Глеб возвращается из Тулы и говорит, что у него там были неполадки с животом…
И вот 9 марта 1994 года отец Глеб вдруг почувствовал себя плохо. Маша срочно приехала из монастыря, пыталась ему как-то помочь, но вскоре стало ясно, что надо вызывать «Скорую помощь». Его повезли в Боткинскую больницу. Туда подъехал Василий. В приёмном покое хирургического отделения отцу Глебу делают рентген, и оказывается, что необходима операция. Его поднимают в отделение и оперируют. Оказался рак кишечника. После операции отец Глеб лежит в больнице, ему ставят капельницы. Когда его из реанимации перевели в палату, около него начали дежурить ночью сыновья, а днём наши друзья (мы пускали к нему только мужчин). В апреле он выписывается…
В сан протоиерея отца Глеба возвели в 1994 году, после первой операции…
Но при этом отец Глеб готовился ко второй операции; он также работает над материалами по катехизации для Патриархии. Он очень волнуется, но готовит материалы по своему отделу, не забывая и тюрьму. Чувствует себя он вроде неплохо, ему сделали анализы — по видимости, всё нормально. После Успения отец Глеб опять ложится в больницу. Последняя его служба в Высокопетровском монастыре была 29 августа на Перенесение Нерукотворного Образа, а первого сентября он лёг в больницу…
Он умер в День ангела Иоанна Кронштадтского — 1 ноября 1994 года…».
Таким образом, смерть Каледы может представлять собой очередное звено в цепочке скрытых убийств, предположительно совершённых одним и тем же способом — путём скрытого отравления, замаскированного под естественное онкологическое заболевание. На основании представленных выше материалов можно сформулировать следующие выводы с точки зрения поведенческого анализа, в частности в контексте гипотезы о возможной причастности Александра Дворкина к скрытому убийству:
Хронология событий: карьера Александра Дворкина — болезнь Каледы:
- 31 декабря 1991 года Александр Дворкин вернулся в Россию и был принят на работу в Отдел религиозного образования и катехизации Московского патриархата (начало 1992 года) под непосредственным руководством Глеба Кале́ды. Спустя шесть месяцев скончался Иоанн Мейендорф (22 июля 1992 года).
- Уже в 1992–1993 годах у Глеба Кале́ды наблюдались эпизодические, но повторяющиеся «проблемы с желудком» — неспецифические, но постепенно усиливающиеся симптомы.
- В 1992 году Дворкин получил профессорскую должность на факультете журналистики Московского государственного университета имени Ломоносова. Там была организована группа церковных журналистов, в которой он читал лекции по истории церкви. Однако весной 1994 года он был уволен из-за отсутствия «необходимого уровня образования».
- Весной 1993 года Москву посетил профессор Йоханнес Огор, возглавлявший международный «Диалог-центр» со штаб-квартирой в датском городе Орхус — христианскую организацию, около двадцати лет занимавшуюся вопросами, связанными с сектами. Огор встретился с Дворкиным, а в августе того же года Дворкин нанёс ему ответный визит в Данию. Огор стал ключевой фигурой, впоследствии способствовавшей продвижению Дворкина на следующий этап карьеры и его международному признанию (подробности см. ниже).
- 5 сентября 1993 года был создан Информационно-консультационный центр святого Иринея Лионского, который возглавил Александр Дворкин (в 2006 году центр стал ядром новой организации Дворкина — Российской ассоциации центров изучения религий и сект, РАЦИРС). Имеющиеся данные указывают на то, что Огор сыграл роль в содействии созданию этого центра в России.
- В марте 1994 года у Глеба Кале́ды был диагностирован рак кишечника на операбельной стадии; после операции наступила временная ремиссия.
- Однако всего через несколько месяцев (сентябрь 1994 года) произошёл рецидив, госпитализация и смерть (1 ноября 1994 года).
Такое развитие событий соответствует схеме «скрытого убийства с отсроченным действием», при котором жертва погибает не сразу, а в результате медленно прогрессирующего заболевания, которое совпадает с периодом наибольшей зависимости преступника от авторитета жертвы.
Симптоматика как маркер хронической интоксикации
Описанные у Глеба Кале́ды симптомы (внезапные боли в животе, нарушения пищеварения и быстрое развитие агрессивной формы рака кишечника) могут рассматриваться как совместимые с хроническим воздействием токсических веществ, включая:
- канцерогенные соединения (например, мышьяк, афлатоксины);
- вещества, нарушающие кишечный микробиом и иммунный надзор;
- комбинации фармакологических препаратов с кумулятивным эффектом.
При этом прямых доказательств отравления не существует, однако сама динамика заболевания — быстрое прогрессирование после периода неспецифических жалоб — может встречаться в случаях скрытого токсического воздействия, особенно если предполагаемый субъект обладает знаниями в области фармакологии и имеет доступ к человеку в условиях доверия.
Отсутствие естественного объяснения скорости прогрессирования заболевания
Рак толстой кишки, даже на поздних стадиях, редко приводит к смерти в течение восьми месяцев после первой операции при следующих условиях:
- отсутствие выраженных метастазов на момент операции (согласно воспоминаниям, в июле–августе 1994 года «всё выглядело нормально»);
- высокий социальный статус и доступ к качественной медицинской помощи (Глеб Кале́да являлся духовником в структурах Патриархии);
- регулярное медицинское наблюдение.
Такая агрессивная, рецидивирующая динамика требует онкологического объяснения, однако не исключает и возможного экзогенного фактора, способного ускорить прогрессирование опухоли.
Поведенческий паттерн Александра Дворкина: «доступ + зависимость + устранение угрозы»
Анализ текста выявляет устойчивую модель:
• Доступ: Александр Дворкин находился в тесной близости с Глебом Кале́дой, участвовал в совместных поездках и мероприятиях, имел возможность влиять на его питание, приём медикаментов и повседневный режим.
• Зависимость: карьера Александра Дворкина напрямую зависела от поддержки Глеба Кале́ды как его непосредственного руководителя.
• Устранение: сразу после смерти Кале́ды Александр Дворкин остался без формального контроля, но фактически унаследовал его миссию. Наблюдается последующий карьерный рост: в дальнейшем Дворкин возглавил направление «сектоведения» в Православном Свято-Тихоновском университете, установил тесное сотрудничество с Йоханнесом Огордом и т. д.
Это соотносится с моделью «функционального устранения», при которой смерть жертвы происходит в момент, когда её социальная роль одновременно становится максимально полезной и потенциально опасной для предполагаемого субъекта.
Источники
- Александр Дворкин «Моя Америка», 2013 https://fb2.top/moya-amerika-813075
- «John Meyendorff» https://en.wikipedia.org/wiki/John_Meyendorff
- Журинская Марина, 2012. «Протоиерей Глеб Каледа как церковный писатель» Опубликовано в альманахе “Альфа и Омега”, № 38, 2003. https://www.pravmir.ru/protoierey-gleb-kaleda-kak-tserkovnyiy-pisatel/
- Эльвира Меженная «Тайный священник, истинный христианин». Часть 1. В память о протоиерее Глебе Каледе (1921–1994)»
- Кирилл Каледа «Протоиерей Глеб Каледа» Свято-Тихоновский православный Университет (ПСТГУ). 18 марта, 2026. https://pstgu.ru/30let/stranitsy-pamyati/osnovateli/protoierey-gleb-kaleda/vospominaniya/0/
- Wikipedia. 2024. «Каледа Глеб Александрович» Последнее изменение 20 февраля, 2024. https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9A%D0%B0%D0%BB%D0%B5%D0%B4%D0%B0,%D0%93%D0%BB%D0%B5%D0%B1%D0%90%D0%BB%D0%B5%D0%BA%D1%81%D0%B0%D0%BD%D0%B4%D1%80%D0%BE%D0%B2%D0%B8%D1%87#cite_note-butyrka-6
- Правмир, 2014. «Протоиерей Глеб Каледа — входил в камеры к смертникам и учил молитве. Вечер памяти», 31 октября, 2014.
https://www.pravmir.ru/hristos-voskrese-vecher-pamyati-protoiereya-gleba-kaledyi/ - Лидия Каледа. 2010. «Открытое служение отца Глеба Каледы», 21 июля, 2010.
https://www.pravmir.ru/ogleb-pasxa/ - Александр Дворкин. 2012. «Об отце Глебе Каледе», Альфа и Омега, № 4 (1995). 31 октября, 2012. https://www.pravmir.ru/ob-otce-glebe-kalede-3/