Ознакомьтесь с предыдущей частью статьи.
Ознакомьтесь с полным отчётом.
Представляется целесообразным провести комплексный криминологический и психобиографический анализ роли психоактивных веществ в формировании поведенческой траектории Александра Дворкина в дальнейшем.
Злоупотребление психоактивными веществами определяется как немедицинское употребление химических веществ, воздействующих на центральную нервную систему и психические функции. Оно приводит к повреждению участков мозга, что, в свою очередь, способствует импульсивности, агрессии и антисоциальному поведению. Это тесно коррелирует с ростом криминальной агрессии и преступности.
Нейровизуализационное исследование зависимости (Goldstein & Volkow, 2011) 1, поддержанное Национальным институтом по борьбе со злоупотреблением наркотиками США, показывает, что хроническое употребление психоактивных веществ и состояние интоксикации нарушают функционирование префронтальной коры у зависимых лиц. Это снижает толерантность к фрустрации, ухудшает контроль импульсов и способность оценивать последствия, усиливая агрессию и антисоциальное поведение, а также объясняя импульсивное и рискованное поведение зависимых.
Нейропсихиатрические исследования 2 также отмечают, что у лиц с криминальным поведением и насильственными преступлениями часто наблюдаются нарушения функций префронтальной коры. В сочетании с зависимостью риск агрессии существенно возрастает.
В контексте криминальной психологии злоупотребление психоактивными веществами рассматривается как сопутствующий фактор, способный снижать уровень самоконтроля, усиливать импульсивность и склонность к риску, изменять ценностные установки и детерминировать антисоциальное поведение, нередко приводя к рецидиву. Исследования показывают, что психологические деформации, агрессивное поведение и когнитивные искажения выступают основными психологическими факторами, лежащими в основе криминального поведения зависимого. Для таких лиц характерны сходные паттерны мышления: хроническая ложь, отсутствие самокритики, неспособность к эмпатии, стремление к немедленному удовлетворению и склонность перекладывать ответственность на других людей и обстоятельства. У лиц с предрасположенностью к антисоциальному поведению (например, при патологическом развитии личности или психопатических чертах) хроническое употребление психоактивных веществ может усиливать уже существующие когнитивные искажения, способствуя криминализации поведения. Таким образом, зависимость и состояние интоксикации выступают катализаторами и усилителями латентных девиантных тенденций.
Несмотря на публичные заявления Александра Дворкина о незнании «физики и химии», данные автобиографических и биографических источников указывают на то, что он обладает детальным пониманием механизмов действия психотропных веществ. Он не только знает, как с их помощью вызывать определённые психические состояния, но и умеет комбинировать их с лекарственными препаратами для усиления или модификации эффекта, вплоть до создания потенциально опасных для жизни сочетаний.
Данный уровень компетентности объясняется совокупностью факторов:
- Семейная среда: его дед, фактически заменивший отсутствующего отца, отбывал наказание за преступления, связанные с «химией» («мой дед отсидел значительный срок в сталинском лагере», «сидел за химию»), что предполагает наличие специфической информации в семейной среде, в которой рос Дворкин.
- Ближайшее окружение: сестра Александра Дворкина воспитывалась в семье и состояла на учёте в психоневрологическом диспансере, что предполагает доступ к психотропным препаратам в домашних условиях и наблюдение за их действием.
- Личный опыт пациента: сам Дворкин в течение нескольких лет находился под наблюдением специалистов психоневрологического диспансера и проходил стационарное лечение в психиатрической больнице, где получил практические знания о дозировках, механизмах действия и побочных эффектах психофармакологических средств.
- Профессиональный эпизод в медицинской сфере: находясь на учёте в психоневрологическом диспансере, Александр Дворкин некоторое время работал санитаром в отделении травматологической реанимации, где имел доступ к психоактивным веществам.
- Длительный опыт употребления психоактивных веществ: как человек с продолжительным опытом их употребления, Дворкин приобрёл знания и навыки, включая понимание психофармакологических средств, их комбинаций, дозировок, способов изготовления наркотических веществ, а также навыки управления психоактивными состояниями — достижения целевых изменений сознания и распознавания рисков, связанных с передозировками и опасными сочетаниями веществ.
Таким образом, знания Александра Дворкина в области психофармакологии значительно выходят за рамки бытового уровня и приближаются к практической, пусть и неформальной, компетенции. Это потенциально делает его способным к осознанному использованию психоактивных веществ как инструмента воздействия, в том числе в противоправных целях. Данные, полученные из анализируемых автобиографических, биографических и иных открытых источников, содержат значительное количество эпизодов, указывающих на роль психоактивных веществ в формировании поведенческой траектории Дворкина, его практические знания фармакологических свойств различных веществ, опыт полинаркомании и взаимодействие с социальными кругами, вовлечёнными в среду их употребления и распространения.
В данной статье приведены лишь отдельные иллюстративные примеры — фрагменты, заимствованные из:
- романа Аркадия Ровнера «Калалацы» 3 (впервые опубликован в 1980 году), написанного на основе устных рассказов Александра Дворкина;
- интервью Александра Дворкина 1979 года для проекта «Недавние советские иммигранты в Америке» 4;
- автобиографической книги Александра Дворкина «Моя Америка» (2013) 5.
Эпизод 1.
— Hello children, — смеясь, закивал головой Лопухов, — my name is Jimmy Hendrix. Я принял порцию героина, через пять минут он начнёт действовать, а пока я вам что-нибудь сыграю. Вообще-то я, ребята, дрянь, но на гитаре умею играть. — И переходя на свой голос. — Ну ладно, вокайте дальше, Буптов. Люблю я вас слушать, а потом за своё выдавать. Я у своей кодлы в теоретиках хожу — вашей милостью. А выпить у вас есть? 3
Эпизод 2.
Обычно начинали со снотворного, с какого-нибудь димедрола — полпачки, пачки, двух. Я стадию димедрола не прошёл и очень этим гордился: от него тяжёлая тупость. Димедрол — это антиаллергик с побочным снотворным эффектом. Была смешная история в Киеве: парень вошёл в аптеку и спросил димедрол, а ему говорят: да ни, нимае, усё хипы поилы.После димедрола начинали есть седуксен, эонокрин, ноксирон, а также все снотворные барбитурного ряда: барбамил, фенобарбитал и другие — одним словом, барбитуру. На этой же ступени начинали курить дурь: план, паль, анашу — грубо просеянный гашиш (пыльцу с конопли) — и марихуану (листики протёртые). Вся старая система прошла через барбитурную стадию и застряла на седуксене.
Если в больнице дают антидепрессант, то от него бывают сильные судороги, потому нужен и циклодол как корректор. Но если циклодол есть отдельно, то бывают яркие галлюцинации. Ноксирон же едят, как седуксен, — закидываются от пяти и больше. Тогда он перестаёт усыплять и начинает действовать по назначению.
Однажды — я тогда уже учился в институте — мы вместе с Алёной наелись седуксена, ходили и блаженствовали. Она украла из столовой пять яиц — я спросил: зачем? — она сказала: подожди — увидишь. А когда мы вышли, она стала бросать яйца в институтскую стену и, бросая, приговаривать: вот зачем! вот зачем! 3
Эпизод 3.
Тот, кто проходил седуксеновую стадию — если проходил, потому что застревали на всех этапах, — переходил к кодеину с ноксироном, и тогда проявлялся подлинный смысл ноксирона. Если на пять кодеинин брать одну ноксиронину, то кайф получался красивый и чистый, как китайская гравюра.Однажды надо мной жестоко подшутили. Маковый сезон закончился, дырок новых я ещё не вышустрил, а старые закрылись. Тогда я пошёл к знакомому врачу — тот дал мне фентопил. Я вмазался в задницу — я от кого-то слышал, что если вмазать в мышцу, то выходит красивая кодеиновая таска — и поехал на день рождения к Алёне. И вдруг спина моя ушла назад, а шея вперёд — меня всего скрутило.
Эпизод 4.
Где-то между седуксеном, кодеином и циклодолом начинали шмыгаться — курение дури продолжалось на всех ступенях. Пройдя низшие ступени, человек выходил к благородным наркотикам, а все остальные отсекались. Оставались — дурь, опиаты и кокаин.Опиаты — это кодеин, морфин, фентопил ну и, конечно, самодельный опий из маков. (Фентопил — венгерский препарат, его дают с дреноперидолом перед операцией, чтобы больной не волновался).
Есть несколко технологий для получения самодельного опия. Всё зависит от того, воруешь ли ты маки или…
Эти и другие данные указывают на то, что субъект данного исследования практиковал одновременное употребление нескольких психоактивных веществ (полинаркоманию) и осознавал их потенциально летальные последствия, в том числе на основе наблюдений за судьбами своих знакомых. Известно, что в конце 1970-х годов среди лиц, употреблявших психоактивные вещества, была распространена комбинация диазепама из группы бензодиазепинов (в СССР он выпускался под торговым названием «седуксен») с другими депрессантами центральной нервной системы, включая алкоголь и опиоиды (например, морфин). При сочетании диазепама (седуксена) с этими веществами их угнетающее и седативное действие взаимно усиливается, что резко повышает риск передозировки.
Одновременное применение диазепама и опиоидов вызывает опасные побочные эффекты. Согласно фармакологическим исследованиям 6, совместное употребление бензодиазепинов и опиоидов приводит к синергическому усилению их угнетающего воздействия: развивается угнетение дыхания, снижается артериальное давление, нарушается сознание, резко возрастает риск комы и летального исхода. Даже при терапевтических дозах такая комбинация может вызывать глубокую седацию, когнитивные нарушения, дезориентацию и утрату адекватной оценки происходящего. При передозировке вероятность смерти возрастает многократно.
Эпизод 5.
Существовать от лета до психбольницы, а затем опять — от психбольницы до лета… Слава Богу, меня это пока коснулось меньше, моих друзей — гораздо больше, но в этом чередовании периодов вольной жизни с психиатрическимим застенками была роковая неизбежность, которая стоила слишком дорого.
Эпизод 6.
Кроме того, имелась и ещё одна крайне важная проблема: наркотики. Постепенно они проникли в нашу среду и, как яд, отравляли её. Я не говорю о неотвратимом распаде личности, к которому они приводили. Но они разлагали и всё наше братство. Собственно, с распространением наркотиков оно перестало существовать: остались лишь изолированные одиночки, каждый из которых был заинтересован только тем, где раздобыть новую дозу. Постепенно доза начала заменять всё — идеи, друзей, любовь, да и жизнь, наконец. Всё чаще мы сталкивались с торговлей между своими, с воровством, с предательством друзей, с отказом от самых близких людей. Участились и аресты: теперь у властей нарисовался абсолютно безупречной повод борьбы с нами. Появились и первые среди нас погибшие от передозировок и других связанных с наркотиками причин.
Эпизод 7.
Отрывки из интервью Александра Дворкина [1979]:
В сущности, это была просто реакция властей. Когда московское движение хиппи только возникало, оно во многом ориентировалось на западных хиппи — люди просто пытались делать что-то похожее. Но власти отнеслись к этому очень серьёзно, и, не знаю, в итоге всё ушло в подполье. Сам я тогда ещё не участвовал, но какое-то время это действительно было очень популярно среди студентов. А к тому моменту, когда я уезжал, движение уже шло на спад: о них почти забыли, и те, кто остался, в основном стали тяжёлыми наркоманами, многие годами сидели в психиатрических больницах.
Эпизод 8.
Вопрос: Когда вы говорите о движении хиппи в Советском Союзе, вы имеете в виду субкультуру, связанную с наркотиками, или различаете эти вещи?
Ответ: Да, я их различаю, потому что движение хиппи возникло не среди наркоманов. Наркоманы появились в нём гораздо позже, и уже потом всё это переплелось. Наркоманы были и раньше — среди заключённых и…
Вопрос: Уголовников.
Ответ: Да, среди уголовников, но это было совсем другое. Плюс ещё мусульманская традиция, где гашиш употребляют издавна.
Вопрос: Да, его употребляют уже очень давно. Вы находили какую-то связь между хиппи, наркоманами и какими-нибудь религиозными подпольными группами или мистическими движениями?
Ответ: Многие хиппи интересовались мистикой и разными религиями, и многие из них потом — или уже тогда — примыкали к различным религиозным сектам и группам.
Вопрос: Какие там были религиозные группы?
Ответ: Да самые разные — и христианство, и дзен, и буддизм, и вообще какие-то странные смеси.
Вопрос: (смеётся)
Ответ: Что-то вроде смеси христианства с буддизмом, причём люди толком не знали ни того, ни другого. Ну и ещё всякое.
Вопрос: Это немного напоминает Америку конца пятидесятых — начало движения хиппи. Вы сами когда-нибудь сталкивались с антисемитизмом в Советском Союзе?
Эпизод 9.
Вопрос: Хорошо. (выключает диктофон) Возвращаясь к хиппи, о которых вы говорили в Москве, как вообще началось это движение?
Ответ: В конце шестидесятых это была довольно небольшая группа людей — первое поколение хиппи, и почти все они сейчас стали алкоголиками.
Эпизод 10.
Я принадлежал ко второму поколению, и, по моему личному мнению, второе поколение было лучшим, потому что оно было гораздо более развитым, чем первое: большинство людей там происходили из интеллигенции, у многих было хотя бы несколько лет учёбы в вузе, и теперь все они — или девяносто процентов из них — стали тяжёлыми наркоманами.
Эпизод 11.
Ответ: Мы все были социально опасными.
Вопрос: Социально опасными.
Ответ: Социально опасными, психически больными, и нас время от времени отправляли в больницы. Но, как мне кажется, в отличие от других людей в России, нам уже нечего было терять, и статус «психически больных» давал нам право делать многое из того, чего другие никогда бы не позволили себе. Поэтому психиатрические больницы были просто ценой, которую мы платили за эту свободу.
Эпизод 12.
Вопрос: Чем занимались люди, когда собирались вместе?
Ответ: Употребляли наркотики.
Вопрос: А где вы могли их достать?
Ответ: Гашиш привозили из Азии и с Кавказа, из Крыма и вообще с южных районов. А все тяжёлые наркотики доставали из больниц, потому что…
Ответ: В Советском Союзе существовали специальные запасы на такие случаи — медицинские запасы лекарств.
Вопрос: Вы имеете в виду снабжение или резерв?
Ответ: Резервы.
Вопрос: Резервы?
Ответ: Да. И их должны были менять каждые пять лет — уничтожать старые и получать новые. Но с лекарствами, со всеми препаратами, через пять лет ничего не происходит…
Вопрос: (смеётся)
Ответ: …поэтому люди, которые отвечали за эти резервы, просто продавали большую их часть, и именно так добывалась значительная часть наркотиков в Советском Союзе. А многие просто работали в больницах…
Вопрос: (смеётся)
Ответ: …и делали там всё, что могли. А что касается наказаний… Ну, мы все, опять же, считались психическими больными, поэтому вместо наказания нас помещали примерно на год в психиатрическую больницу — на год или больше, но год был таким условным пределом. После года многое из того, что там с тобой сделали, уже было необратимым.
Вопрос: Необратимым?
Ответ: Необратимым. Так что этого было достаточно, и большинство моих друзей через это уже прошли.
Вопрос: Какое лечение люди получали в этих психиатрических больницах?
Ответ: Всевозможные нейролептики, в очень больших дозах…
Вопрос: Наркотики?
Ответ: Нет, нейролептики.
Вопрос: А, препараты, воздействующие на нервную систему?
Ответ: Да, и психолептики, и шоковое лечение, и электрошок, и ещё разные препараты…
Вопрос: И что ещё?
Ответ: Ещё дополнительные лекарства — специальные средства, которые нужно было принимать вместе с остальными, чтобы снимать побочные эффекты.
Вопрос: Побочные эффекты?
Ответ: Да, чтобы их уменьшить. Они тоже были очень тяжёлыми.
Эпизод 13.
Ответ: Ну, здесь у меня гораздо меньше свободного времени, чем там, где практически всё время принадлежало мне. Но там я всё время курил травку, а здесь — нет.
Эпизод 14.
Вопрос: Чувствовали ли вы, что в психиатрических больницах было хоть что-то положительное, предпринимались ли какие-то попытки помочь?
Ответ: Для действительно психически больных людей?
Вопрос: Да.
Ответ: Ну, их просто держали на очень сильных лекарствах.
Вопрос: Лечили.
Ответ: Да, «лечили», лечили. Под действием всех этих препаратов они становились тихими. Всё время находились под лекарствами, их просто подавляли, и я не думаю, что это было им особенно полезно. Это просто делало их спокойнее.
Вопрос: Были ли там люди, с которыми можно было поговорить?
Ответ: Да, да, там были довольно интересные пациенты. В каждом отделении обычно находились… я опять забыл слово…
Вопрос: Заключённые.
Ответ: Да, заключённые, которые пытались таким образом избежать наказания, и я с ними разговаривал.
Вопрос: То есть притворялись психически больными?
Ответ: Да.
Вопрос: [смеётся] Прятались в психиатрической больнице.
Ответ: Да. Потому что после ареста, если ты ведёшь себя как-то странно, тебя могут отправить в психиатрическую больницу, чтобы доказать, что ты психически болен, и если ты был «болен» в момент совершения преступления, то просто получаешь год или больше «лечения» в психиатрической больнице. Поэтому некоторые люди даже предпочитали это. Они не знали, что будет лучше.
Вопрос: Предпочитали это тюрьме.
Злоупотребление психоактивными веществами является значимым катализатором девиантного поведения. В сочетании с нейронными дисфункциями, психопатическими чертами и травматическим опытом оно снижает способность контролировать агрессию и повышает вероятность совершения преступлений, включая серийные убийства. Эмпирические криминологические данные 7 показывают, что значительная доля убийц и других насильственных преступников активно употребляют наркотики или алкоголь перед совершением преступлений. Злоупотребление психоактивными веществами часто сопровождается когнитивными искажениями, склонностью ко лжи, дефицитом эмпатии и стремлением к немедленному удовлетворению.
«Санитар». Формирование навыков насилия. После отчисления из педагогического института Александр Дворкин непродолжительное время работал рентгенлаборантом в отделении реанимации кардиологического центра Городской клинической больницы № 1 имени Н. И. Пирогова (Москва). Однако впоследствии он был уволен после конфликта с руководством учреждения. Затем он вёл бродячий образ жизни в Одессе. Позднее устроился санитаром в отделение травматологической реанимации Городской клинической больницы № 67 в Москве, где работал до лета 1976 года.
Для 20-летнего Александра Дворкина, у которого наблюдались выраженные нарциссические черты личности, амбициозная когнитивная установка «богоподобия» и устойчивые проявления патологического стремления к контролю и власти над другими людьми, работа санитаром в отделении травматологической реанимации, по его собственным словам, казалась «привлекательной». С точки зрения психобиографического анализа этот выбор может рассматриваться не как случайный, а как функционально обусловленный его внутренней мотивационной структурой и патологическими потребностями. Отделение травматологической реанимации представляет собой экстремальную среду, связанную с ежедневным контактом с человеческими страданиями, предсмертными состояниями и техническим управлением жизненно важными функциями с помощью медицинского оборудования и лекарственных препаратов.
С учётом совокупности перечисленных факторов — включая психиатрический диагноз, практику полинаркомании, наличие специальных знаний в области психофармакологии и мотивационную структуру — профессиональное пребывание Александра Дворкина в отделении реанимации создавало условия для развития и эскалации его криминальных склонностей. В такой среде субъект имел доступ к:
- сильнодействующим фармакологическим препаратам, включая наркотические анальгетики и седативные средства;
- медицинской документации с данными о диагнозах, состоянии здоровья, прогнозах и степени уязвимости пациентов;
- непосредственному контакту с пациентами в критическом состоянии при минимальном внешнем контроле (без свидетелей), особенно во время ночных смен.
Подобные условия потенциально могли способствовать трансформации его патологических когнитивных установок в криминальное поведение.
Данный паттерн подтверждается исследованиями в области поведенческого анализа. Джон Дуглас и Марк Олшейкер в книге «Охотник за разумом: внутри элитного подразделения ФБР по расследованию серийных преступлений» 8 отмечают, что больницы и дома престарелых нередко становились местами, где выявлялись серийные убийцы, прибегавшие к «чистым» методам, таким как применение сильнодействующих препаратов, предпочитая их огнестрельному или холодному оружию. Это удовлетворяло их потребность в скрытом контроле над жизнью и смертью жертв. Кроме того, такие методы позволяли минимизировать внешние признаки насильственного вмешательства, что способствовало классификации смерти как естественной или обусловленной тяжестью заболевания. Дополнительным фактором сокрытия выступала статистическая ожидаемость смертей в медицинских учреждениях, что снижало вероятность уголовного расследования и судебно-медицинской экспертизы. Это создавало условия для длительного продолжения преступной деятельности.
В криминальной психологии такой тип преступника обозначается как «серийный убийца в сфере здравоохранения», а в популярной литературе — как «ангел смерти». Как правило, такие лица работают врачами, медицинскими работниками или сиделками и занимают позиции, позволяющие принимать решения о продолжении или прекращении жизни пациентов, используя свои знания для совершения убийств. Для данного типа характерно целенаправленное причинение вреда и страданий жертвам. Они могут убивать пациентов или людей, находящихся под их опекой, в том числе страдающих неизлечимыми заболеваниями. Однако важно отметить, что их мотивационная структура редко ограничивается исключительно такими пациентами: в ряде задокументированных случаев преступная активность распространяется и на лиц с благоприятным прогнозом (здоровых или легко излечимых), что указывает на доминирование мотивов контроля или садизма над псевдоальтруистическими установками. Наиболее распространённым способом является инъекционное введение препаратов, однако фиксировались и другие методы (передозировка пероральных средств, манипуляции с параметрами медицинского оборудования и др.).
В американском журнале «Prosecutor», том 38, выпуск 1 (январь–февраль 2004 года), в статье Карин Х. Кэтер «Серийные убийцы, скрытые убийства: преследование медицинских работников, убивающих пациентов» 9 приводятся примеры дел из различных юрисдикций США, демонстрирующие, как прокуроры и следователи успешно преодолевали трудности в расследовании случаев, когда медицинские работники намеренно лишали жизни своих пациентов:
«То, что делает данный вид преступлений столь трудным для выявления и уголовного преследования, заключается в том, что преступники выбирают в качестве жертв тяжело больных, зачастую терминальных пациентов, не способных защитить себя. Такие пациенты уязвимы как к естественной смерти, так и к действиям медицинских работников, которые могут намеренно вводить смертельные дозы терапевтических или фактически токсичных веществ — иногда даже в присутствии свидетелей. Часто вскрытие не проводится. Пациенты с болезнью Альцгеймера на поздней стадии, онкологические больные, лица в коме, а также пожилые и тяжело больные люди становятся целями убийц в сфере здравоохранения.
Даже если такие преступления удаётся выявить, их доказательство требует обширной медицинской доказательной базы и «битвы экспертов», которая может включать, в частности, проверку допустимости доказательств по стандарту Дауберта. В одном из случаев, описанных в статье, убийства двух пожилых пациентов дома престарелых были заподозрены из-за подозрительного времени и обстоятельств их смерти, а также признаний обвиняемого, сделанных коллегам. Ключевую роль в деле сыграли экспертные заключения, противоречившие друг другу относительно значения крайне высокого посмертного уровня морфина у пациента с онкологическим заболеванием. В другом случае серийный убийца был выявлен благодаря “скачку” уровня смертности в окружной больнице после его приёма на работу».
Многочисленные задокументированные случаи показывают, что серийные убийцы в сфере здравоохранения 10 демонстрируют поведенческие характеристики, соответствующие организованному типу серийного преступника: планирование преступлений, сохранение внешнего контроля над ситуацией, способность длительное время скрывать противоправную деятельность и т. д. Как правило, такие преступники обладают высоким интеллектом и умеют тщательно маскировать свои действия, используя в качестве прикрытия тот факт, что смерть в медицинских учреждениях не является редкостью.
Выделяется несколько типичных мотивационных конфигураций для данного типа субъектов:
- Контролирующий / садистический мотив: реализация потребности во власти и контроле над жизненно важными функциями жертвы с использованием своего служебного положения; получение садистического удовлетворения от наблюдения за страданиями или уязвимостью пациента; в ряде случаев — убеждённость в собственном праве решать судьбу других («я могу это сделать», «я облегчаю боль», «я избавляю от страданий»);
- Псевдоальтруистический мотив («убийство из милосердия»): убеждённость преступника в том, что он избавляет жертву от «невыносимых страданий» или что «помочь ей уже невозможно». При этом важно отметить, что подобные убеждения могут носить бредовый характер или служить рационализацией девиантных потребностей, а не отражать объективную клиническую картину;
- «Синдром героя»: создание искусственной кризисной ситуации (например, путём введения опасных доз препаратов, вызывающих ухудшение состояния пациента), с последующей имитацией спасения для получения социального одобрения, признания профессиональных заслуг или удовлетворения нарциссических потребностей.
Примером серийного убийцы из медицинской среды является Дональд Харви — санитар, осуждённый за серию убийств. В своём руководстве «Джон Дуглас учит мыслить как профайлер ФБР» 11 Дуглас отмечает:
«Дональд Харви убил до 87 человек (официально он был осуждён лишь за 37 убийств) на протяжении 17 лет, работая санитаром и помощником медсестры в больницах штатов Кентукки и Огайо. Хотя он совершал убийства и вне медицинских учреждений, чаще всего он действовал именно в больницах, где работал, поскольку там мог осуществлять максимальный контроль, не привлекая внимания. Прозвище он получил от коллег, которые, не подозревая ничего, отмечали большое количество смертей среди пациентов под его наблюдением. Харви душил одних пациентов, травил других и даже изменял настройки аппаратов жизнеобеспечения. В 1987 году полиция наконец разоблачила его после того, как вскрытие одного из пациентов выявило наличие цианида. Сам он утверждал, что его многочисленные убийства были актами милосердия по отношению к умирающим».
В книге «Охотник за разумом: внутри элитного подразделения ФБР по расследованию серийных преступлений» 8 Джон Дуглас и Марк Олшейкер отмечают:
«На протяжении всей жизни они считают себя жертвами: ими манипулировали, ими доминировали, их контролировали другие. Но здесь, в этой одной ситуации, подпитываемой фантазией, этот несостоятельный, неэффективный “никто” может сам манипулировать и доминировать над своей жертвой; он может быть в контроле. Он может выстроить всё так, как захочет. Он решает, будет ли жертва жить или умрёт, как именно она умрёт. Всё зависит от него; наконец-то он принимает решения».
В рамках психобиографического анализа целесообразно учитывать ретроспективные данные о профессиональном опыте Александра Дворкина в качестве санитара, а также его когнитивные паттерны и установки (устойчивые социально-психологические диспозиции личности). Особое внимание следует уделить искажённой системе убеждений, эмоциональным реакциям и поведенческим тенденциям, связанным с феноменом смерти. Анализ автобиографических нарративов позволяет реконструировать процесс формирования представлений о границе между жизнью и смертью, а также выявить взаимосвязь между профессиональной средой, личностными особенностями и девиантными мотивационными паттернами.
Эпизод 1: интервью Александра Дворкина 1979 года для проекта «Недавние советские иммигранты в Америке» 4
Вопрос: Вы упоминали, что также работали санитаром.
Ответ: Да, но это было, когда я жил в Москве. Обычно я работал зимой, потому что зимой мне приходилось жить в Москве — просто было трудно бродяжничать где-то ещё. Поэтому приходилось работать, и я работал зимой санитаром, рентгенлаборантом. Делал это дважды.
Вопрос: Вам нравилась такая работа?
Ответ: Да. Меня очень привлекает медицина, но я совершенно не разбираюсь в физике и химии. Я даже думал о медицинском образовании, но я совсем не знаю ни химии, ни физики. Зато я немного занимался медициной самостоятельно.
Эпизод 2. Сведения об Александре Дворкине из медицинского архива:
6 января 1976 года. Пациент работает санитаром в отделении реанимации Городской больницы № 67. Жалуется на слабость, утомляемость, сниженное настроение, безразличие ко всему. Сегодня на работу не вышел. Экстравагантен, носит бороду и длинные волосы.
Лечение: амитриптилин по 1/2 таблетки 3 раза в день.12 января 1976 года.
Принимает лечение, стал чувствовать себя лучше. Настроение более ровное. Меньше выражены вялость и слабость, однако депрессивное состояние сохраняется.
Лечение: амитриптилин по 1 таблетке 3 раза в день.
14 января 1976 года. Направлен в Военно-промышленную комиссию.
Состояние улучшилось, настроение более устойчивое, меньше выражены тоска и апатия. Сегодня на работу не вышел, так как долго спал, однако намеревался работать. Психотической симптоматики нет.
Диагноз: циклотимия.
Лечение: без изменений.
Больничный лист с 14 января 1976 года; выход на работу — 15 января.
Эпизод 3. Фрагмент из книги Александра Дворкина «Учителя и уроки. Воспоминания, рассказы, размышления» 12:
«Причём, понятное дело, окончательное отчисление из вуза привело лишь к тому, что Александр стал ещё активнее участвовать в «хипповском» движении.
Затем до лета 1976-го Дворкин работал санитаром в отделении травматологической реанимации больницы на Хорошевке, где его коллегой был, кстати, бас-гитарист “Машины времени” Евгений Маргулис. С какими только трагедиями и страданиями не сталкивался там юный хиппи! Но он любил свою работу — и во всём, что от него зависело, он старался изо всех сил облегчить тяжёлую участь пациентов реанимационного отделения и предоставить им хоть какой-то комфорт — даже перед смертью. А работа санитаром — должность на самом низу социальной лестницы — не требовала от него кривить душой и “играть в те игры”, в которые играло всё советское общество».
Эпизод 4.
Смерть вытеснена из жизни, человек живёт, как будто её нет, и ничто не должно напоминать ему о ней. Даже когда она уже рядом, делается всё, чтобы больной до последнего не знал, что он умирает. Его всё время уверяют: «С вами всё нормально, у вас ничего страшного, вы прекрасно выглядите, у вас лишь небольшое недомогание, которое скоро пройдёт. Вот примите ещё такое лекарство, и у вас всё будет хорошо». Умирание переносится в больничные стены, где живущего последние дни человека загружают наркотиками, транквилизаторами, антидепрессантами — чем угодно, только бы он не пребывал в полном сознании, не устроил бы никаких истерик или незапланированных выходок, чтобы его самого не мучили страхи и чтобы он в таком полубессознательном состоянии отошёл в мир иной. Итак, главное событие жизни, главный переход свершается в стерильном безличном больничном окружении, среди сиделок, врачей и сестёр, вдали от дома, домашних, близких, вдали от осознания важности того, что происходит.
Эпизод 5. Отрывок из книги Александра Дворкина «Моя Америка» 5:
Что делать?
К тому времени я работал санитаром в отделе травматической реанимации 67-й горбольницы, недалеко от моего тогдашнего дома на Хорошевке. Туда я устроился сразу же по возвращении из автостопного путешествия в Одессу. Работа была весьма напряжённой, но приносила мне удовлетворение, так как я видел, что помогаю людям в самом беспомощном состоянии и тем самым приношу пользу. В отличие от клиники сердца, где мой контакт с больными был эпизодическим (сделал рентгеновский снимок и укатил), тут я был при пациентах постоянно. Люди к нам поступали сильно искалеченные, после аварий и катастроф. Я старался исполнять свои нехитрые обязанности не за страх, а за совесть: подавал больным утку и судно, перестилал им постели, подкладывад подушки, приносил еду и питьё. Даже уколы научился делать и делал их, по словам больных, хорошо: они часто просили, чтобы уколол их именно я. Напарником моим по отделению оказался Женя Маргулис — бас-гитарист из той самой «Машины времени», которая постепенно выдвигалась на лидирующее место среди московских групп. Тогда она, как и все самые лучшие из них, играла английскую музыку. Мы с Женей перекладывали больных на каталки и везли их на операции, потом назад. Больных, которым делалось лучше, мы с радостью катили наверх, в терапевтическое или хирургическое отделение, умерших же покрывали простыней и отвозили вниз — в морг. Помню, как я плакал, столкнувшись с первой смертью одного из наших пациентов. И хотя потом, как и у всех медицинских работников, душа моя огрубела, я всё же сильно переживал по поводу каждой из весьма частых в нашем отделении смертей.
В свободное время я несколько раз ездил в ближайшие города: в Питер и в Киев, где останавливался у знакомых «волосатых». Если что-то не получалось, всегда можно было перекантоваться ночь-другую в подъезде. Отправиться зимой в автостопные путешествия мало кто рисковал, так что я приспособился ездить зайцем на поездах: из-за холода проверяющие билеты проводники обычно стояли в вагоне, возле своего купе, так что можно было зайти и тут же перескочить в задний тамбур соседнего вагона, изображая на минутку вышедшего покурить пассажира. Когда проверка билетов заканчивалась, оставалось пройти в плацкартный вагон и тихонько занять свободно место. На худой конец годилась и верхняя багажная полка.
Эти эпизоды из автобиографии Александра Дворкина представляют собой ценный материал для психобиографического и поведенческого анализа, позволяя реконструировать глубинные психологические механизмы, лежащие в основе его самопрезентации и мотивационной структуры. Ретроспективный текст демонстрирует высокую степень нарративной самопрезентации. Он выступает инструментом постфактум-легитимации прошлого опыта. Это не просто воспоминание, возникающее спустя три десятилетия, а сознательное конструирование личного нарратива. Дворкин формирует образ себя как «просветлённого» экзистенциального наблюдателя. Такая нарративная структура функционирует не столько как память, сколько как механизм постфактум-рационализации и когнитивного оправдания собственных действий. Этот паттерн соответствует формам нарративной защиты, описанным в литературе для лиц с выраженными чертами грандиозного нарциссизма и склонностью к моральной диссоциации.
Это типичный приём, описанный в истории криминологии, которым пользуются серийные убийцы с высоким уровнем интеллектуальной рефлексии и моральной диссоциации: они редко прямо отрицают свои действия, но переинтерпретируют их в рамках философской, экзистенциальной или псевдоморальной системы, в которой представляют себя не преступниками, а «просветителями», «освободителями» или «свидетелями истины». Оправдывая себя, многие серийные убийцы избегают прямых формулировок вроде «я убил», предпочитая говорить: «общество лжёт о смерти, но я знал правду». Подобный нарратив позволяет им сохранять позитивный образ «я», компенсируя когнитивный диссонанс между собственными действиями и социальными нормами, а также возвышать свой опыт, превращая насилие в форму «экзистенциального свидетельства».
Эти и другие эпизоды из автобиографии Александра Дворкина выявляют сложную двойственность его внутреннего мира, демонстрируя выраженную диссоциацию между образом «гуманистической личности», представленным в самопрезентации, и реальной мотивацией его поведения. Фраза о том, что он «любил свою работу» и «старался облегчить участь пациентов», на первый взгляд воспринимается как проявление альтруизма. Однако в контексте всей его психобиографии она приобретает иной смысл. Здесь прослеживается классический механизм моральной диссоциации: расщепление на «хорошее я» (заботливый санитар) и «тёмное я» (контролирующий смерть). На это указывает ряд латентных, но значимых деталей, очевидных для специалистов по поведенческому анализу, позволяющих глубже понять его личность, мотивационные установки и когнитивные стратегии самописания.
Например, высказывания Александра Дворкина об «очень частых смертях в нашем отделении» и о том, что он «даже научился делать уколы», свидетельствуют о нарушении профессиональных и этических границ во время работы санитаром. В советской системе здравоохранения санитар (младший медицинский персонал) не имел права выполнять инъекции — это входило исключительно в компетенцию медсестёр и врачей. Утверждение Дворкина о том, что он «научился делать уколы» и что пациенты «просили именно его», может указывать на следующие аспекты его поведенческой и мотивационной структуры:
- сознательное нарушение профессиональных и институциональных норм, что соответствует ранее описанной установке «бунта против системы» и стремлению к личной автономии;
- стремление к расширению зоны контроля над другим человеком: инъекция — это не просто техническая процедура, а акт прямого физического вмешательства в тело пациента, связанный с болью, уязвимостью, доверием и потенциальной опасностью. Для личности с патологическим интересом к власти над жизнью и смертью такой акт становится идеальным способом получения ощущения контроля под прикрытием заботы и помощи;
- потребность в социальном одобрении и признании: упоминание о том, что пациенты «просили именно его», указывает на стремление к внешней валидации. Это усиливает не только ощущение власти, но и формирует позитивную обратную связь, крайне значимую для личности с выраженными чертами грандиозного нарциссизма.
Примечательно, что Дворкин не скрывает эти эпизоды. Напротив, он включает их в нарратив как свидетельство собственной автономии и независимости от институциональных норм. Это указывает на то, что он испытывает гордость за способность существовать вне установленной системы, и данная установка распространяется и на его поведение в медицинском учреждении, где он «играл по своим правилам» (в частности, выполнял инъекции, несмотря на официальный запрет). Таким образом, эпизод с инъекциями представляет собой не просто бытовую деталь, а поведенческий маркер использования медицинской роли как прикрытия для удовлетворения патологических потребностей. Он также демонстрирует склонность Александра Дворкина к самообразованию и экспериментированию — черты, ранее отмеченные в контексте его знаний в области психофармакологии.
Другой пример — утверждение о том, что субъект «глубоко переживал каждую из очень частых смертей» — выступает как риторический приём, направленный на формирование образа «сострадательного человека». Однако в контексте его экзистенциального противостояния, а также нарциссических и психопатических черт личности, лежащих в основе мотивационной структуры (включая комплекс «богоподобия» и «бунта против Бога»), смерть для него выступает не как трагедия, а как пространство для реализации власти и контроля. Для него пациенты были не просто страдающими людьми, а носителями смерти, взаимодействие с которыми приобретало характер своеобразного ритуала. Его критика больничной практики скорее напоминает разочарование тем, что смерть лишается осознания и значимости:
«Умирание переносится в больничные стены, где живущего последние дни человека загружают наркотиками, транквилизаторами, антидепрессантами — чем угодно, только бы он не пребывал в полном сознании, не устроил бы никаких истерик или незапланированных выходок, чтобы его самого не мучили страхи и чтобы он в таком полубессознательном состоянии отошёл в мир иной». 5
Это напоминает отношение палача к приговорённому. Его представление о «комфорте перед смертью» могло включать не только реальное облегчение физических страданий, но и психологическую подготовку пациента к переходу — возможно, даже к переходу, находящемуся под его контролем.
Описанный интерес субъекта к смерти как объекту контроля соответствует паттерну, характерному для серийных убийц с выраженным садистическим компонентом и потребностью в доминировании. Эмпирические исследования 13 показывают, что такие лица не воспринимают смерть как абстрактную категорию, а стремятся к её инструментализации, превращая её в средство демонстрации власти над жертвой. Ключевым мотивом является стремление контролировать сам процесс умирания, включая манипуляцию эмоциональным состоянием жертвы в предсмертный период. Подобное поведение отражает проявления грандиозного нарциссизма с элементами садизма 14:
преступник стремится занять позицию абсолютного контролёра жизни и смерти, что служит удовлетворению потребности в подтверждении собственного всемогущества. Требование «осознанного участия» жертвы в акте умирания соответствует феномену, описанному в литературе как «игра с жертвой» (пытка и психологическая манипуляция), когда преступник продлевает агонию, чтобы получать удовлетворение от наблюдения страха и беспомощности. Он хочет, чтобы жертва понимала происходящее, осознавала свою судьбу и, возможно, даже вступала с ним в предсмертный «диалог». Подобные паттерны отражают когнитивные искажения, характерные для лиц с антисоциальными и садистическими чертами личности.
Таким образом, высказывания Александра Дворкина выступают не как «оправдание», а как ключ к пониманию его внутреннего мира, в котором смерть, по-видимому, воспринимается не как завершение, а как пространство для проявления комплекса «богоподобия». Его текст — это скорее не выражение сострадания, а эстетико-онтологическое утверждение о «качестве смерти». С высокой долей вероятности, его «забота» о пациентах могла являться частью ритуала власти, а не альтруизма. Его критика больничной системы может указывать на проекцию собственного стремления контролировать смерть как осмысленный и осознанный акт. Это типично для преступников с высоким уровнем нарциссизма и склонностью к интеллектуализации насилия: им важно, чтобы их действие было замечено, осмыслено и признано — даже если это признание существует лишь в их собственном восприятии.
Эмпирические исследования показывают, что серийные убийцы в медицинской сфере систематически используют профессиональную легитимность для маскировки своих преступлений. Медицинские учреждения, в которых они работают, предоставляют им специфические знания и навыки, доступ к ресурсам и анонимность, необходимые для совершения убийств без немедленного обнаружения. Ежедневное наблюдение за тем, как врачи принимают решения о спасении жизни или отказе от лечения, как применяются различные препараты для поддержания жизненно важных функций, становится для потенциального преступника ценным источником информации — в том числе о способах введения препаратов, их воздействии на организм, побочных эффектах и, главное, о возможности использования этих средств для ускорения наступления смерти.
На начальном этапе своей криминальной карьеры такие лица осваивают то, что ранее существовало лишь в их фантазиях: они учатся минимизировать следы, придавать процессу вид естественной смерти и обходить системы контроля. Это становится решающим этапом трансформации — от человека с патологическими желаниями к субъекту, реализующему убийство: к тому, кто стремится не просто наблюдать смерть, а контролировать её осознанно, лично и без посредников. Подобная практика даёт им не только техническую подготовку для использования фармакологических средств вне клинических целей, но и своего рода репетицию ролевого поведения, связанного с управлением предельными состояниями человеческого организма. Таким образом, работа в медицинских учреждениях становится для них «школой насилия» и пространством приобретения навыков реализации патологической потребности в контроле над жизнью и смертью под прикрытием социальной полезности. Последующие события их жизни выступают катализаторами эскалации и модификации методов совершения убийств.
Соотнесение с реляционным фактором, субфактор «Способы усвоения насилия» в модели SIR:
SF5: Способы усвоения насилия. Из анализа следует, что человек не рождается серийным убийцей, а в течение жизни усваивает использование насилия как способ удовлетворения своих потребностей (идентичности, сексуальных, личностного самоутверждения, стремления к всемогуществу). Эти способы формируются через взаимодействие с одним или несколькими негативными образцами, принимаемыми в качестве референтных.
Ознакомьтесь с полным отчётом.
Источники
- Rita Z Goldstein, Nora D Volkow «Dysfunction of the prefrontal cortex in addiction: neuroimaging findings and clinical implications»
https://pmc.ncbi.nlm.nih.gov/articles/PMC3462342/#:~:text=Abstract
https://nida.nih.gov - M. Brower, B. Price «Neuropsychiatry of frontal lobe dysfunction in violent and criminal behaviour: a critical review»
https://pmc.ncbi.nlm.nih.gov/articles/PMC1737651/#:~:text=violent%20and%20criminal%20behaviour%20suggest,impulsive%20subtype%20of%20aggressive%20behaviour - Аркадий Ровнер «Калалацы» — Москва: «Новое время» Международная ассоциация людей культуры, PSK Timan, 1990.
- Интервью Александра Дворкина в 1979 году для проекта «Недавние советские иммигранты в Америке»
Интервьюер: Линн Виссон (19–20 июля, 1979). William E. Wiener Oral History Library of the American Jewish Committee. New York Public Library (NYPL) Research Libraries.
https://archive.org/details/alexander-dvorkin-interview-june-19-1979/page/n5/mode/2up - Александр Дворкин «Моя Америка» (2013)
https://fb2.top/moya-amerika-813075 - Elinore F. McCance-Katz, Lynn Sullivan, Srikanth Nallani: «Drug Interactions of Clinical Importance among the Opioids, Methadone and Buprenorphine, and other Frequently Prescribed Medications: A Review»
https://pmc.ncbi.nlm.nih.gov/articles/PMC3334287/#:~:text= - R M Yarvis «Patterns of Substance Abuse and Intoxication Among Murderers», 1994
https://www.ojp.gov/ncjrs/virtual-library/abstracts/patterns-substance-abuse-and-intoxication-among-murderers#:~:text=manslaughter%20who%20were%20referred%20for,important%20etiological%20contributor%20to%20some - John E. Douglas and Mark Olshaker note in their book “Mindhunter: Inside the FBI’s Elite Serial Crime Unit”.
- Karin H. Cather (2004) ‘Serial Killers, Hidden Murders: The Prosecution of Health Care Professionals Who Kill Patients”. Prosecutor Volume: 38 Issue: 1 Dated: January-February 2004
https://www.ojp.gov/ncjrs/virtual-library/abstracts/serial-killers-hidden-murders-prosecution-health-care-professionals - Angel of mercy (criminology) https://en.wikipedia.org/wiki/Angel_of_mercy_(criminology)
- «John Douglas Teaches How to Think Like an FBI Profiler»
- Александр Дворкин «Учителя и уроки. Воспоминания, истории, размышления»
- Ressler, R. K., Burgess, A. W., & Douglas, J. E. (1988). Sexual homicide: Patterns and motives. Lexington Books/D. C. Heath and Com.
https://psycnet.apa.org/record/1988-97582-000 - J. Reid Meloy «Nature and Dynamics of Sexual Homicide: An Integrative Review». Journal Aggression and Violent Behavior Volume: 5 Issue: 1 Dated: January-February 2000 Pages: 1-22
https://www.ojp.gov/ncjrs/virtual-library/abstracts/nature-and-dynamics-sexual-homicide-integrative-review