Часть 2. Генезис мотива

Представляем вторую часть статьи «Профессор сектоведения или серийный убийца?»

Читайте полный отчёт.

Реконструкция генезиса мотива серийного убийцы. Мотив играет критически важную роль в раскрытии преступлений, особенно, если речь идёт о профайлинге серийных убийц. Мотив преступления — это устойчивая внутренняя побудительная сила, отражающая осознанную или неосознанную цель, ради которой совершается противоправное деяние. Анализ мотива позволяет ответить на ключевой вопрос поведенческого анализа: «С какой целью было совершено преступление?» (например, для установления доминирования над жертвой, получения ощущения всемогущества, реализации фантазии или компенсации пережитой травмы). В отличие от единичных (импульсивных) убийств, серийные убийства всегда обусловлены глубинными психологическими потребностями преступника — стремлением к власти, контролю, сексуальному возбуждению, мести или разрешению внутреннего аффективного конфликта. Эти потребности закрепляются дезадаптивными когнитивными схемами, сформированными под влиянием раннего травматического опыта. Мотив серийного убийцы лежит в основе понимания того, почему преступник совершает преступления снова и снова.

Реконструкция генезиса мотива в серийных убийствах представляет собой психобиографический анализ, включающий изучение поведенческих аспектов личности преступника и направленный на выявление:

• ранних травматических событий,
• сформированных когнитивных искажений,
• эволюции патологических фантазий,
• поведенческих маркеров, предшествующих первому акту насилия.

Данный подход позволяет понять, почему преступник не просто совершает убийство, а воспроизводит его многократно. Таким образом, понимание мотива имеет решающее значение не только для раскрытия конкретного преступления, но и для прогнозирования риска рецидива. Мотив отражает устойчивые личностные детерминанты поведения и раскрывает глубинные причины преступной активности, связанные с неудовлетворёнными потребностями, негативными установками и искажённым восприятием реальности.

Как отмечают Джон Дуглас и Марк Ольшейкер, при разработке методов анализа личности убийцы необходимо понимать его модель мышления. Характеристики жертвы, вещественные доказательства и другие детали позволяют выявить особенности планирования преступления, подготовки к нему и последующих действий преступника. (John Douglas, Mark Olshaker, «Путешествие во мрак»). ¹

«На основе этих наблюдений агенты начинают выявлять мотивацию убийцы, понимая, насколько она зависит от доминирующих моделей мышления преступника. Во многих случаях проявляется скрытый, зачастую сексуальный мотив, корни которого лежат в сфере фантазий».

Мотивационное побуждение серийного преступника формируется в результате совокупности когнитивно-аффективных процессов, развивающихся на фоне хронического чувства социальной отверженности. Это приводит к навязчивому поиску внимания, подкрепления и удовлетворения, поскольку социальная среда воспринимается как враждебная или безразличная. Мотив формирует стремление к обладанию и контролю над социальной средой, воспринимаемой как «злая», с целью компенсации накопленных фрустраций посредством единого разрушительного акта.

Психопатология «бунта против Бога». Комплекс «богоравности»

Среди различных мотивационных категорий — власти, мести, сексуального возбуждения, материальной выгоды — выделяется особая группа серийных преступников, чьё деструктивное поведение обусловлено религиозно окрашенной или антирелигиозной агрессией, нередко сочетающейся с нарциссической динамикой и иллюзией собственной «божественности», основанной на метафизическом отрицании существующего миропорядка. В криминологической практике данный феномен рассматривается как крайняя форма экзистенциальной агрессии, при которой акт лишения жизни становится формой «суда» над самим бытием. В рамках этой парадигмы убийство выступает для преступника как окончательный аргумент в его «споре» с Творцом (или природой).

Важно отметить, что антирелигиозная агрессия у подобных субъектов не тождественна философскому атеизму. Она представляет собой патологическую реакцию на травматический религиозный опыт. Такие индивиды не столько отвергают Бога, сколько вступают с Ним в конкуренцию. Их насилие — это попытка узурпировать божественную власть и устранить «моральное зеркало», отражающее их собственные негативные мысли и действия.

«Бунт против Бога» в криминологическом контексте представляет собой не столько религиозный акт, сколько патопсихологическую направленность личности, ориентированную на разрушение высших моральных и онтологических норм. Такие субъекты не просто отвергают религиозные установки, а вступают в метафизическое противостояние с символом высшего порядка, воспринимая Бога как конкурирующую силу, ограничивающую их абсолютную волю.

В специализированной литературе данное состояние описывается как «комплекс бога» (синдром всемогущества), патологический нарциссизм (стремление быть центром всего) и «бунт против Бога». Это форма экзистенциальной конфронтации, при которой преступник, движимый гордыней и стремлением к самоутверждению, не только уничтожает жертву, но и демонстрирует иллюзию всемогущества, имитируя акт творения и разрушения и утверждая абсолютную вседозволенность.

У него формируется убеждённость в исключительности собственного «Я», при которой его желания ставятся «выше воли Бога», а существование любой высшей силы отвергается. Подобный паттерн часто наблюдается у серийных преступников с нарциссическими расстройствами. В психопатологическом аспекте «бунт против Бога» проявляется как стремление к самообожествлению через присвоение права распоряжаться чужой жизнью, выступая в роли «высшего судьи».

«Практически все лица, совершающие сексуальные убийства, демонстрируют нарциссические и психопатические черты личности. Патологический нарциссизм… как правило, проявляется в чувстве собственной исключительности, грандиозности и эмоциональной отстранённости… Я предполагаю, что структурирование подобных сексуальных фантазий, в свою очередь, обеспечивает преступнику, совершающему сексуальные убийства, определённое положительное подкрепление… (c) оно усиливает грандиозность, поскольку все фантазии совершенны… (d) оно усиливает ощущение всемогущества, так как в воображении формируется фантазия тотального контроля над жертвой».

Рид Мелой (2000), «Природа и динамика сексуального убийства», Aggression and Violent Behavior, т. 5, № 1, с. 1–22. ²

Концепция «бунта против Бога» впервые получила теоретическое обоснование в психоаналитической традиции (Э. Фромм, 1950-е годы). В криминологии она получила эмпирическое развитие в работах Рида Мелоя и Роя Хейзелвуда. У серийных убийц данный комплекс часто формируется на фоне ранней религиозной травмы. Как правило, такие лица в детстве или подростковом возрасте подвергались гиперморализации, религиозному насилию или публичному унижению под видом нравственного и духовного воспитания. В результате в сознании формируется расщепление религиозного образа: с одной стороны — образ милосердного Бога, с другой — образ карающего, враждебного Бога, требующего жертвы. В дальнейшем преступник не просто отвергает Бога, а погружается в патологическую фантазию, в которой воспринимает себя единственным носителем «справедливости», тогда как «внешний Бог» становится для него символом лицемерия и подавления.

«Убийцы, мотивированные стремлением к власти, в некотором смысле обладают “комплексом бога”. Они стремятся к контролю над жизнью и смертью». ³

Жертвы

Преступник с подобным профилем не воспринимает себя ни как «служителя Бога» (в роли визионера), ни как «очистителя мира» (в роли миссионера). Втайне он убеждён, что соперничает с Богом. В его патологической фантазии даже убийство ребёнка может рассматриваться как способ якобы доказать, что Бог не способен защитить невинных. Из этого он делает вывод, что единственная подлинная власть принадлежит ему.

Жертвы воспринимаются таким типом серийного преступника не как люди, а как «объекты коррекции», а насилие над ними приобретает характер «ритуала очищения». Отождествляя себя с «истинным» Богом, преступник полагает, что уничтожает тех, кого считает «грешниками» (часто это жертвы, ассоциируемые с нравственной чистотой), «нечистыми» или «отступниками», воспроизводя искажённые ритуалы очищения или наказания. Тем самым в своём патологическом воображении он пародирует божественный суд, решая, кто достоин жить, а кто — нет.

Для таких преступников часто характерно отсутствие чувства вины.

Формирование готовности к совершению противоправных действий у подобных лиц происходит на фоне развития патологических векторов сознания, основными из которых являются:

• Патологический нарциссизм, формирующий убеждённость в исключительности собственного «Я», при котором любое внешнее ограничение (закон, мораль, божественное предопределение) воспринимается как невыносимая нарциссическая травма.
• Антитеистическая мотивация. Отрицание высшей силы либо активное противостояние ей выступает в качестве идеологического оправдания насилия.

Механизм перехода от фантазии к действию разворачивается следующим образом: хроническое отчуждение переходит в дегуманизацию окружающих. Накопление метафизической ненависти приводит к формированию латентной структуры убийства. Экзистенциальный триггер завершается актом убийства как способом временного «исцеления» нарциссической травмы через патологическую фантазию «божественного» господства над жертвой.

Латентное убийство как форма скрытого насилия

«Латентное убийство» — это скрытое, систематическое устранение «представителей морального закона», выступающих в роли заместителей Бога или «совести общества». Термин «латентное убийство» используется в судебной психологии для обозначения ненасильственных, но потенциально смертельно опасных форм устранения, маскируемых под несчастные случаи, самоубийства или естественную смерть. В контексте «бунта против Бога» жертвами латентного убийства часто становятся:

• «идеальные» жертвы (дети, девственницы, активисты, нравственно безупречные люди);
• моральные авторитеты (учителя, родители, психотерапевты);
• представители духовенства.

Эти люди выполняют функцию «моральных зеркал»: они отражают ту совесть, которую преступник отверг. Их устранение временно снижает когнитивный диссонанс и укрепляет иллюзию контроля над моральным порядком.

Если первый акт насилия (первое убийство) остаётся безнаказанным, это в патологическом воображении преступника воспринимается как подтверждение иллюзии «божественной избранности». Это снижает внутренние сдерживающие механизмы и активирует механизм повторного устранения «моральных зеркал». Безнаказанность начинает восприниматься как форма «сакрального одобрения», закрепляя установку: «Бог молчит — значит, я прав».

Психопатология «бунта против Бога» представляет собой форму психотического нарциссизма, при которой насилие подменяет собой теологию. В данном контексте латентное убийство выступает как скрытая форма богохульства, направленная на устранение носителей внешнего морального закона. Подобное поведение требует особого внимания в профайлинге, поскольку оно часто маскируется под несвязанные между собой смерти и может усиливаться в периоды религиозных праздников или значимых дат.

Таким образом, генезис мотива у данной категории серийных преступников связан с экзистенциально-нарциссическим конфликтом, при котором насилие становится средством утверждения патологических фантазий о «личной божественности» и отрицания внешнего морального закона. Этот мотив отличается устойчивостью, глубокой структурированностью и практически не поддаётся рациональной коррекции, что делает таких преступников особенно опасными и трудно поддающимися реабилитации.

Ключ к пониманию генезиса мотива заключается в ранних когнитивно-аффективных конфликтах, формирующихся в детстве, а также в устойчивых внутренних символических представлениях, которые впоследствии могут актуализироваться в преступном поведении. Переживания, образы и конфликты, сформированные в раннем возрасте, сохраняются в долговременной памяти, влияя на мотивацию, поведение и самоидентификацию во взрослом возрасте, становясь базовыми убеждениями. Речь идёт о глубинных когнитивных схемах, касающихся себя, других людей и мира в целом, которые формируются в детстве, функционируют автоматически и зачастую бессознательно.

Таким образом, детальный анализ биографии преступника позволяет выявить ключевые факторы, формирующие его мотивацию.

Реконструкция психобиографии Александра Дворкина

Опираясь на методологию поведенческого анализа, мы проведём реконструкцию психобиографии Александра Дворкина с целью выявления:

• признаков экзистенциально-нарциссического конфликта, проявляющегося в противоречии между атеистическим мировоззрением и эмоционально нагруженными религиозными образами, интериоризированными в детстве;
• специфики его фантазийной структуры, включая наличие патологических сценариев, ориентированных на унижение, дегуманизацию и символическое устранение «морального зеркала»;
• устойчивых поведенческих паттернов, составляющих типичный поведенческий почерк преступника, то есть действий, направленных на удовлетворение глубинных психологических потребностей;
• наличия мотивационных структур, характерных для установленных типологий серийных преступников, в частности стремления к власти, контролю, мести или сексуализированному насилию.

Подобный анализ позволит оценить, соответствует ли жизненная траектория Александра Дворкина динамике, типичной для серийных преступников, чья мотивация связана с «нарциссическим бунтом против Бога» и склонностью к латентным формам насильственного устранения.

Эпизоды из детства Дворкина

В книге «Моя Америка» Александр Дворкин описывает ряд эпизодов из детства, отражающих противоречия в его понимании темы Бога и когнитивные трудности в усвоении религиозных представлений. В одном из таких эпизодов маленький Саша (Александр) Дворкин задаёт матери вопрос: «Кто такой Бог?» На основе её ответа у ребёнка формируется упрощённая дихотомическая модель: в прошлом люди были глупыми и верили, что Бог создал всё, тогда как теперь они стали умнее и знают, что на самом деле всё «создано Коммунистической партией».

Данная когнитивная схема закрепляется в виде убеждения: верующие ассоциируются с интеллектуальной наивностью, а неверующие — с рациональной зрелостью («глупые — это те, кто верит в Бога, умные — те, кто не верит в Него»). На уровне бессознательных установок формируется иерархия, в которой «интеллект доминирует над Богом (религиозной верой)».

«Уже когда я вырос, мать напомнила мне один эпизод моего раннего детства. Мне было года четыре. Придя из детского сада, я спросил:
— Мам, а кто такой Бог?

— Видишь ли, сынок, — начала моя тогда ещё неверующая мама, — в древности наука была ещё неразвита. Люди были не такими образованными, как сейчас. Они не знали, откуда происходит всё вокруг — леса, поля, деревья, горы, небо, Земля, Солнце, звёзды. И они думали, что всё это сотворил Бог.
— Раньше люди были глупые, — перебил её я. — Вот они и думали, что всё сотворил Бог. Теперь они поумнели и знают, что на самом деле всё — леса, поля, деревья, горы, небо, Землю, Солнце, звёзды — сотворила Коммунистическая партия!»

Второй эпизод, относящийся к его ранним школьным годам, связан с атеистическим нарративом, характерным для советской педагогической практики. Пожилая учительница, объясняя православный праздник Покрова Пресвятой Богородицы, сказала: «Смысл этого праздника в том, что в этот день якобы выпадает первый снег, который покрывает и защищает землю. На самом деле, как вы видите, всё это ерунда». Она указала на ясную погоду за окном: «Всё это опровергает глупые суеверия наших предков и означает, что никакого Бога нет».

Однако во время урока погода резко изменилась, и начал идти густой первый снег.

Это событие произвело на маленького Александра Дворкина сильное эмоциональное впечатление, сопровождавшееся чувством удивления и когнитивного диссонанса. В психобиографическом контексте данный эпизод фиксируется как момент закрепления символического образа — снег как эмпирический «знак» божественного присутствия, противопоставленный рационалистическому отрицанию. Этот образ может рассматриваться как ранний маркер формирующегося нарратива, в рамках которого Бог воспринимается как сила, способная демонстративно «опровергать» «человеческое превосходство» и уверенность человека, включая интеллектуальную, тем самым провоцируя внутреннее сопротивление, которое впоследствии может трансформироваться в нарциссический бунт.

Третий эпизод связан с воспоминанием Дворкина о страхе, возникшем в детстве при самостоятельном посещении церкви, что привело к формированию сильной аффективной реакции на религиозное пространство. Будучи ребёнком, он зашёл в православный храм, где находилось много людей. Дворкин пишет:

«…вдруг в голове возникла и стала нарастать паническая мысль о похищающих детей сектантах, о которых нам рассказывали в школе. А я ведь стоял в самой глубине церкви, отделённый от входа плотной толпой. Вот теперь меня похитят, внесут в эти разукрашенные ворота впереди, и больше никто никогда Саши Дворкина не найдёт!

Когда эта мысль обрела отчётливые очертания в моей бедной голове, паника охватила всё моё существо, и я, расталкивая народ, ринулся к выходу. Без оглядки выбежал я из храма на яркий солнечный свет и некоторое время потом боялся заходить в церкви в одиночку».

Закреплённый образ включает: церковь (как ловушку), похищение детей сектантами (культистами) и религиозное пространство как зону потенциального похищения и безвозвратного исчезновения. В рамках теорий криминальной мотивации подобные детские эмоциональные схемы — особенно связанные со страхом, стыдом или чувством беспомощности — могут в зрелом возрасте воспроизводиться в виде специфических триггерных реакций на символы уязвимости (например, упоминания Бога, церкви и т. п.). Иными словами, взрослый человек, переживший подобный опыт, может бессознательно воспринимать любые отсылки к Богу, церкви и связанным с ними символам как угрозу своему контролю и реагировать агрессией, отстранённостью или насмешкой с целью подавления внутреннего чувства уязвимости.

Примечательно, что страх похищения у Дворкина носил системный характер и выходил за рамки религиозного контекста. В книге «Моя Америка» он вспоминает двор, где прошло его детство:

«Все дети играли во дворе, а за ними зорко присматривала чья-нибудь бабушка, вышедшая посидеть на лавочке. Любого зашедшего во двор чужого человека сразу примечали, так что детей можно было смело отпускать играть самих — им ничего не угрожало. Нам только строго-настрого воспрещалось выходить одним за пределы двора, на улицу» ⁵.

Одноклассник Яша

Литературный источник «Калалацы» (повесть под заголовком «Система. Воспоминания Кости Лопухова») ⁷, представляющий собой реконструкцию устных воспоминаний молодого Александра Дворкина (в тексте — «Костя Лопухов»), сообщает, что с первого класса у него был одноклассник — мальчик по имени Яша. Поскольку в данном источнике фигура одноклассника обозначена исключительно этим именем (Яша), в целях последовательности и идентификации в дальнейшем анализе мы условно будем называть его Яшей. Ниже приведены релевантные фрагменты из книги «Калалацы», описывающие эпизоды, связанные с Яшей. Эти фрагменты рассматриваются как часть психобиографического материала, необходимого для реконструкции ранних межличностных паттернов и формирования когнитивно-аффективных схем исследуемого субъекта.

«С Яшей мне было просто, наверное, потому, что он краснел, заикался и виноватился даже больше моего. Он кашлял, болел — мы учились вместе с первого класса — и бабушка — он жил с бабушкой — возила его в Елоховскую церковь». ⁷

Согласно представленным в источнике данным, Яша произвёл на своего товарища сильное впечатление в ходе разговора, посвящённого религиозным представлениям, в частности образу Бога:

«— Бог живёт в горах и оттуда посылает молнии и громы. Его нельзя увидеть, но он может протянуть руку и достать, кого захочет, — рассказывал мне Яша на уроке ботаники, пока мы рисовали в тетрадях лепестки и пестики маков, а учитель у окна, в золотом улье, забывшись, тёр переносицу перепачканными мелом пальцами. Яшин цветок получался большим и красивым с уверенной линией лепестков и живой сочной чашечкой, мой же был чахлым и кривобоким.

— А здесь, в классе — тоже может? — спрашивал я, пугаясь, и видел: опускалась в окно огромная золотистая из солнечного сияния рука и, обняв учителя, осторожно поднимала его в воздух, а он, не замечая ничего, продолжал тереть переносицу.

— Это тайна. Однажды он уже приходил, но его поймали и бросили в яму». ⁷

Символические образы: «Бог» как невидимая рука; «яма» как наказание

Согласно приведённому фрагменту, разговор с одноклассником Яшей на уроке ботаники стал значимым эпизодом в ранней биографии Александра Дворкина. В ходе этого разговора Яша представил Бога как невидимую, но действующую силу — «нисходящую руку», однако сразу добавил, что «его поймали и бросили в яму». В данном нарративе присутствуют амбивалентные символические образы: «Бог как карающая, но недосягаемая сила» и одновременно как «побеждённый, наказанный объект».

Подобное расщепление религиозного представления, усиленное контекстом атеистической школьной среды, могло стать источником глубокого когнитивного диссонанса. В психоаналитической и юнгианской традициях такие образы (рука Бога, яма, снег как «знак») рассматриваются как архетипические или личностные символы, обладающие значительной эмоциональной и моральной нагрузкой. В дальнейшем они могут функционировать как триггеры морального когнитивного диссонанса. Эти и подобные им образы вполне могли стать основой экзистенциального конфликта у Александра Дворкина, в рамках которого вера ассоциируется с угрозой, уязвимостью и, в его восприятии, неизбежным наказанием — как для высшей силы, так и для верующего.

В своих автобиографических книгах, написанных во взрослом возрасте, Александр Дворкин описывает юность, подчёркивая своё негативное отношение к Богу. Он не верил в Бога и резко осуждал всё, что связано с этой сферой, последовательно демонстрируя крайне негативное отношение к религиозному дискурсу.

Если в детстве его атеизм опирался на авторитет взрослых (прежде всего матери и школьных учителей), то в подростковом и юношеском возрасте он трансформировался в агрессивную позицию отрицания. Дворкин начал вступать в конфликты даже с близкими людьми — упрекал мать, бабушку и деда — в ответ на их замечания о его «гнусных и отвратительных поступках». Александр Дворкин заявлял им: «А в чем дело? Ведь Бога нет — соответственно, все позволено» (книга Александра Дворкина «Моя Америка», с. 83). Данная формулировка, как и другие свидетельства, содержащиеся в его автобиографии, отражает нарциссическую перестройку моральной системы, при которой отсутствие «божественного контроля» служит оправданием любых действий, включая агрессию и устранение «препятствий», особенно тех, кто воплощает альтернативную моральную позицию.

9-й класс. Смерть одноклассника

Одним из ключевых эпизодов в формировании данной системы стал случай, произошедший в 9-м классе: смерть Яши — одноклассника, с которым Александр Дворкин дружил с первого класса. Из книги «Калалацы»:

«Когда у нас было время, мы бродили по городу. Шли от улицы Герцена по бульвару, садились в маленьком дворике у сгорбленного памятника Гоголю, через Никитские ворота мимо “плешки” пробирались к Трубной улице. Иногда с нами ходила Алёна, и мы смеялись до судорог. В конце 9-го класса, весной, Яшу вытащили из Сокольнических прудов и похоронили где-то в Переделкино. Алёна три дня ходила в слезах. Я всё собирался туда сходить». ⁷

Сведения о факте утопления друга Дворкина присутствуют в двух источниках, разделённых во времени: в книге Аркадия Ровнера «Калалацы» (1980), когда Дворкину было 25 лет на момент её публикации, и в автобиографической книге Александра Дворкина «Моя Америка» (2013), когда ему было 58 лет:

1) В первом источнике («Калалацы») событие описано следующим образом:

«В конце 9-го класса, весной, Яшу вытащили из Сокольнических прудов и похоронили где-то в Переделкино. Алёна три дня ходила в слезах. Я всё собирался туда сходить». ⁷

2) Во втором источнике оно представлено в форме воспоминания о травматической реакции в социальном окружении:

«А недавно мамина подруга потеряла сына: мальчик утонул. С тех пор меня от неё прятали, чтобы не напоминать ей о сыне и не усугублять горя. Как я боялся момента появления её высокой, грузной фигуры в дальнем конце коридора маминой работы, когда мне приходилось сворачивать в ближайшую комнату и прятаться за шкафом! » ⁵

Сравнительный анализ указывает на то, что речь, с высокой вероятностью, идёт об одном и том же событии — внезапной смерти Яши (утопление) в девятом классе, одноклассника Александра, с которым у него существовали длительные отношения, начиная с первого класса. Совпадение ряда деталей подтверждает данную гипотезу: повторяющаяся структура повествования, стилистические особенности изложения, а также дополнительные сведения, например, упоминание о том, что Дворкин проводил вечера в Институте русского языка, где его мать работала допоздна (А. Л. Дворкин, «Учителя и уроки», с. 10). ⁸

В эпизоде из автобиографической книги Александра Дворкина «Моя Америка» можно усмотреть попытку рационализации и маскировки чувства вины. Создаётся впечатление, что Дворкин не только переживал данное событие, но и был в него вовлечён. В своих размышлениях о юности он акцентирует внимание на темах лжи, страха смерти, противостояния с Богом, а также панического страха перед наказанием со стороны правоохранительных органов. Впоследствии, затрагивая тему Бога, он переходит к воспоминанию о внезапной смерти своего друга Яши, утонувшего.

Из книги Александра Дворкина «Моя Америка»:

«Идея отказаться от внешней лжи постепенно начала вызревать во мне. Хипповое бытие казалось способом вести такую честную и непритворную жизнь. Однако на ложь своего внутреннего существа, на глубокую безнравственность собственных поступков внимания я не обращал, да и не думал обращать. Внутрь себя я не заглядывал. Всё враждебное сосредотачивалось снаружи, и моё противостояние выражалось тоже почти исключительно во внешних формах.

В то время я был стихийным атеистом. Вольная жизнь и погоня за наслаждениями почти полностью заглушили во мне то подсознательное стремление к Богу, которое я ощущал в детстве.

Приведу тут несколько историй из моего детства….

Как тяжело ребёнку не верить в Бога! Как мучительно для детской души не знать опыта молитвы и не иметь в жизни никакого вертикального измерения! Помню, как ночью в своей кровати я мечтал о том, что было бы, если бы Бог существовал, как я беседовал бы с Ним, рассказывал Ему о своих делах, просил бы Его о помощи девочке на костылях или слепому дяденьке, которых я видел на улице, и почувствовал, как острая жалость сдавливает моё сердце. А недавно мамина подруга потеряла сына: мальчик утонул. С тех пор меня от неё прятали, чтобы не напоминать ей о сыне и не усугублять горя. Как я боялся момента появления её высокой, грузной фигуры в дальнем конце коридора маминой работы, когда мне приходилось сворачивать в ближайшую комнату и прятаться за шкафом! Я точно попросил бы Бога вернуть ей сына, чтобы они опять жили вместе. А как страшна смерть!

С мыслью об этом ужасе невозможно примириться: ты есть, живёшь, думаешь, двигаешься, любишь, переживаешь, а потом раз — и тебя больше нет. Совсем нет. И всё было напрасно и ненужно. Вот если бы Бог существовал, то после смерти можно было бы встретить всех, кто жил до тебя, общаться с ними, радоваться, благодарить Бога…

Но Бога нет, и ничего этого не будет. Не будет жизни, не будет радости, не будет ничего. Вообще ничего. Есть только абсолютно пустое небо над головой. Это доказано. Ведь космонавты Бога не видели» (Александр Дворкин, «Моя Америка», с. 79–80). ⁵

Однако какова была истинная причина страха и странного поведения Александра Дворкина? Что подозревала мать Яши, и почему её появление в коридорах института вызывало у него такой страх, что он всячески избегал встречи с ней и прятался, находясь на работе у матери? Паническое избегание матери друга, резко контрастирующее с декларируемым «острым состраданием» к страдающим, свидетельствует о глубокой диссоциации между нарративным «Я» (добрым, сочувствующим) и поведенческим «Я» (избегающим, испытывающим чувство вины). В криминологической литературе подобный паттерн рассматривается как характерный для латентно-гомицидальных личностей, чья противоправная активность сопровождается развитой системой психологических защит, направленных на сохранение позитивного образа себя при одновременном вытеснении чувства вины посредством диссоциации и проекции.

В данном эпизоде паническое избегание Дворкиным матери своего друга выступает как специфический поведенческий маркер, типичный для лица, скрывающего свою причастность к смерти жертвы. Как правило, естественная реакция на смерть близкого друга включает выраженное горе (сильные эмоции, боль утраты), сочувствие, соболезнования и стремление оказать поддержку семье. В случае Дворкина, напротив, наблюдается фобическое избегание матери друга: он прячется за шкафом, боится её «высокой, грузной фигуры», и его сознательно «скрывают» от неё, что может указывать на осведомлённость окружающих (возможно, его матери) о его вовлечённости в произошедшее. В рамках поведенческого анализа подобное избегание ключевого свидетеля (например, матери погибшего) рассматривается как значимый индикатор возможной скрытой причастности к смерти.

Анализ символического нарратива «повреждённой руки»

В книге Аркадия Ровнера «Калалацы», написанной на основе устного рассказа Александра Дворкина, приводится третий эпизод, связанный со смертью Яши. Он представляет собой символическую реконструкцию травматического опыта, выраженную в форме диалога между зависимыми от наркотиков друзьями — Бутовым и Костей Лопуховым, в котором Костя Лопухов рассказывает:

«У меня был друг Яша, он покончил с собой в девятом классе. Могилка его в Переделкино. Он был такой тихоня, заикался и всегда виноватился. Я не был у него ни разу, а тут выбрался. Я стоял у его могилки, пробовал, но никак не мог зацепиться. Дрожал от ужаса. И ещё — этот ослепительный снег, и всё так чётко и ясно. А на обратном пути я споткнулся и поранил себе руку. Очень меня испугала кровь на снегу. Но зато стало легко и зыбко, будто вышло из меня тёмное, густое, мучавшее. Всё, что случилось потом, наматывалось на руку, которую я нёс перед собой, как свёрток. Я куда-то стучался, мне не открывали сперва, но всё же впустили. Угрюмые муж и жена промывали мне рану, перевязывали грязным бинтом. Они собирались в гости, и вот вместо этого возились со мной. Я слышал их перебранку за стеной по поводу того, каким бинтом — новым или уже использованным — меня перевязывать. Их голоса были перекошенными, гулкими. Потом я стоял на платформе, а рука тихонько ныла и жгла, а я думал, вернее, пытался думать, и было трудно понять всё, что случилось: могилка, снег, кровь на снегу. И вдруг сзади подходят и спрашивают тихо:

— Ну как?

От страха всё во мне оборвалось. Потом я понял, что это могли быть они же — муж и жена, перевязавшие мою руку. Но в ту минуту я не мог заставить себя оглянуться.

Сколько я простоял на платформе — не знаю. Холода я не слышал, напротив, даже жарко было. Я сел на лавку и как будто задремал даже. Проснулся от голосов Яши с Алёной: они говорили, но я не мог разобрать ни слова. Я всё смотрел, не мог оторваться от его лица. Господи, что это было за лицо! Чёрное с ввалившимися глазами — я его никогда таким не видел. Я вообще таких лиц не видел у людей, чтобы столько в них муки и серьёзности, и чтоб не было балоства — никакого. И вот Яша подвёл её ко мне, отпустил её руку, повернулся и ушёл с тем же жутким лицом. Я Алёну спрашиваю:

— Кто это был только что?

— Я не думала, что это так страшно. Я вообще никогда об этом не думала. Как я теперь буду жить? Скажи — что мне делать?

Я её начал успокаивать, как мог, целовал, усадил на скамейку, а потом угрелся, и сам задремал. Когда я проснулся, её не было, и вообще никого не было — один я на пустой платформе.

Дома я попробовал записать всё, что со мной было, чтобы избавиться от навязчивой яркости. Но мне стало скучно и стыдно — слова были не настоящие. За тем были дыхание, жизнь, а за листом бумаги — только безнаказанность и дурная воля. И вы знаете, что я понял? Всё — ничто, пшик. Серьёзно только то, что накручивается на боль, на рану. И через боль, через раны приходишь к себе в самую главную глубину.

Яша часто говорил: «Ну что ты, Кость, мечешься. Ведь Он уже приходил и пострадал. И слова уже все сказаны, что тебе ещё нужно?» Но я не хочу, слышите, Буптов, не хочу чужой болью мазохировать. И в чужие игры отказываюсь играть, бегать, как гончая, по кругу. Стоп. Я завязываю. Баста». ⁷

Символические образы: могила, снег, раненая рука, кровь на снегу

Символика «пораненной руки». Особого внимания заслуживает описание травмы руки, полученной субъектом в контексте посещения могилы Яши. Для Дворкина посещение могилы выступает не актом скорби, а своего рода ритуалом психологической разрядки («Но зато стало легко и зыбко, будто вышло из меня тёмное, густое, мучавшее»), в ходе которого телесное повреждение замещает невозможность морального искупления.

Рука традиционно выступает символом ответственности. В религиозных и нравственных традициях руки часто ассоциируются с виной («кровь на руках», «руки, обагрённые кровью»). Кроме того, рука может функционировать как символ самого преступного действия (именно руками совершается убийство — например, при утоплении через удержание, подавление и контроль). Соответственно, повреждение руки в данном случае может интерпретироваться как психосоматическое «наказание» за совершённое деяние, форма самонаказания, телесный маркер вины: «Всё, что случилось потом, наматывалось на руку, которую я нёс перед собой, как свёрток». Образ руки соотносится с феноменом телесной инкорпорации (проявление эмоций и травмы через телесные зажимы), описанным в психоаналитической литературе.

Более того, данный образ выполняет функцию символической локализации вины, смещая внимание на источник экзистенциального переживания: «Серьёзно только то, что накручивается на боль, на рану. И через боль, через раны приходишь к себе в самую главную глубину». Подобная стратегия характерна для патологического нарциссизма с элементами моральной дезинтеграции.

Визуальная фиксация на лице умершего Яши: «Я всё смотрел, не мог оторваться от его лица. Господи, что это было за лицо! Чёрное с ввалившимися глазами… Я вообще таких лиц не видел у людей, чтобы столько в них муки и серьёзности…». Фиксация на лице умершего является индикатором посттравматической симптоматики, сочетающейся с механизмами проективной идентификации и деиндивидуации жертвы. Субъект «видит» в лице умершего то, что вытесняет в себе — мучение, безысходность и обвинение.

Приведённые и другие нарративные элементы указывают на проективную реконструкцию внутреннего конфликта субъекта, потенциально связанного с причастностью к смерти Яши, возможно, в качестве непосредственного участника.

Диссоциативное состояние

В книге «Калалацы» представлен четвёртый эпизод, связанный со смертью Яши, содержащий указание на переживание субъектом диссоциативного состояния. В данном фрагменте описывается классический феномен деперсонализации — формы диссоциации, при которой человек испытывает отчуждение от собственного тела, мыслей или действий, воспринимая себя как внешнего наблюдателя. Это защитный психологический механизм, при котором индивид полностью или частично утрачивает связь с реальностью, своими мыслями, чувствами, памятью или телом, ощущая отстранённость и нереальность происходящего либо наблюдая за собой со стороны (деперсонализация): «Я проснулся впервые в девятом классе, когда умер Яша, и с тех пор как будто смотрю на себя со стороны». ⁷

Подобная реакция возникает в ответ на сильный стресс или травматическое переживание и служит способом психики справиться с непереносимыми эмоциями.

Диссоциативные реакции особенно характерны для подросткового возраста, когда структура «Я» ещё не обладает достаточной устойчивостью для интеграции травматического опыта. Хроническая деперсонализация, как в приведённом случае («с тех пор как будто смотрю на себя со стороны»), может свидетельствовать о структурной дезорганизации личности и повышать риск формирования диссоциативных расстройств, включая диссоциативное расстройство идентичности (ранее — «расщепление личности»).

«Маленьким я часто думал: “Что бы со мной ни случилось — будет всё то же, и нет никакой надежды проснуться”. Всё моё детство было беспокойным сном с полётами, падениями и кошмарами, и когда я повзрослел, ничего не изменилось. Когда он начался, этот сон, я не помню. Мне кажется, я всё время медленно лечу: одно сменяется другим. Я очнулся впервые в девятом классе, когда умер Яша, и вот с тех пор точно смотрю на себя со стороны.

Ничему нельзя верить — и радость, и печаль, и даже боль — всё приходит и уходит, а я смотрю и не могу оторваться. И ничего меня не интересует по-настоящему. Даже смерть не кажется мне страшной. Я знаю: умру — и случится то же.

В семнадцать лет я догадался: кайф — это выход. Я — под гипнозом, и не проснуться даже от смерти. Но возможны секунды полупробуждения — от музыки, от разговора, от дряни. Это как будильник по утрам — вскакивай и беги.

Цель системы — качать кайф. Кайф — надмирная работа. Системы растят мастеров кайфа». ⁷

В контексте криминального профайлинга устойчивая диссоциация рассматривается как поведенческий маркер скрытого гомицидального поведения. Она позволяет субъекту психологически дистанцироваться от совершённого насильственного действия, минимизировать чувство вины и сохранить социальную адаптацию. Как отмечает ветеран профайлинга ФБР Роберт К. Ресслер, описывая переживания преступника после убийства:

«Убеждение в том, что у них отсутствуют воспоминания о моменте убийства, широко распространено среди серийных убийц, хотя зачастую верно обратное — они не могут забыть этот момент, получают удовлетворение от содеянного и стремятся повторить его. Традиционные психиатрические объяснения… [утверждают], что в момент наивысшего напряжения возникает диссоциативное состояние, вызывающее своего рода “провал в памяти”». ⁹

Детали: «лодка, память и весло»

Внимание привлекают и другие детали, на первый взгляд второстепенные, однако приобретающие значимость при специализированном анализе. Так, в романе Аркадия Ровнера «Калалацы» (с. 96) приводится фраза, которую повествователь интерпретирует как своего рода «формулу удачи», упоминаемую в контексте успешного уклонения наркозависимого от задержания правоохранительными органами: «Здравствуй, Бог универсальный, я стою, немного сальный, лодку, память и весло, слава Богу, унесло».

На первый взгляд, это выглядит как хаотичное высказывание в потоке речи. Однако в контексте психобиографического анализа Александра Дворкина, чьи воспоминания, взгляды и поведенческие паттерны легли в основу данного произведения и проецируются на его персонажей, подобные детали приобретают диагностическое значение.

Детали. «Небо. Вода. Лодка»

В рамках психобиографического анализа представляет интерес символическое содержание обложек книг автора «Учителя и уроки. Воспоминания, рассказы, размышления» и «Моя Америка». На этих обложках представлены фотографии, выбранные Александром Дворкиным для публичной репрезентации собственной личности. Это особенно значимо в случае автобиографических произведений, где выбор фотографий, оформления и ключевых визуальных образов выступает актом как сознательного, так и бессознательного самоконструирования автора.

На обложках двух автобиографических книг Александра Дворкина прослеживается повторяющийся мотив: изображение автора, стоящего в одиночестве на фоне неба, воды и лодки.

При подготовке автобиографических изданий, особенно известными авторами, отбор материалов для книги, включая личные фотографии (в том числе размещаемые на обложке), как правило, осуществляется самим автором и согласовывается с издателем. Авторы, достигшие зрелости и обладающие сформировавшимся социальным статусом, при выборе визуальных образов для публичной саморепрезентации, как правило, стремятся представить наиболее репрезентативный (статусный) образ «Я» либо выбрать визуальный нарратив, символически отражающий ключевой этап, центральную тему или наиболее значимый (травматический или трансформирующий) опыт их жизненного пути.

На обложке автобиографической книги Александра Дворкина «Учителя и уроки. Воспоминания, рассказы, размышления» (2008) акцент сделан на фотографии 1963 года, когда Александру Дворкину было 8 лет. На изображении запечатлён мальчик в очках, в белой майке без рукавов и тёмных трусах, стоящий в воде, наклонившийся к пришвартованной деревянной лодке. Правая рука ребёнка опущена к игрушечной лодке, плавающей на воде. Фоном композиции выступают водная поверхность и небо, лишённые детализированных элементов («пустое небо»). Тот же образ воспроизводится на фронтисписе издания, где доминируют изображения водной поверхности и «пустого неба».

На странице 8, непосредственно перед началом главы «Биография Александра Дворкина», в книге размещена фотография 8-летнего Саши Дворкина с хмурым выражением лица. На снимке он сидит в пустой лодке на фоне водной поверхности и неба. Подпись гласит: «1963. Куршская коса. Школьник Саша Дворкин на отдыхе». ⁸

Ключевые визуальные и нарративные элементы этих фотографий, требующие внимания: «пустое небо», вода, лодка, жест правой руки (нависающей над игрушечной лодкой), возраст субъекта (8 лет) и его аффективное состояние (хмурое выражение лица).

С точки зрения психологии символизма данный комплекс образов может содержать значимую информацию о структуре личности и пережитых травмах. Особого внимания заслуживает композиция, в которой рука субъекта нависает над лодкой. В психоаналитической традиции рука, особенно в контексте доминирования над объектом, интерпретируется как символ власти и может также символизировать контроль над судьбой или жизнью другого субъекта. Эти и другие символы, визуальные и нарративные элементы фотографии, размещённой на обложке автобиографической книги, приобретают особую значимость в свете изложенных выше психобиографических данных об Александре Дворкине:

• Символ «протянутой руки». Эпизод из детства субъекта, связанный с рассказами одноклассника Яши в первом классе, который описывал Бога как невидимую силу, способную «протянуть руку и достать любого» («Его нельзя увидеть, но он может протянуть руку и дотянуться до кого угодно»).
• Символ воды. Эпизод, связанный со смертью Яши в девятом классе: «В конце девятого класса, весной, Яшу вытащили из Сокольнических прудов». Таким образом, вода вводится в нарратив как пространство смерти и утраты.
• Символ «пустого неба». Эпизод, связанный с размышлениями после смерти Яши. В ответ на утрату субъект формулирует свой экзистенциальный опыт через образ «пустого неба»: «Но Бога нет, и ничего этого не будет… Есть толькоабсолютно пустое небо над головой».
• Символ «лодки». Эпизод, связанный с «формулой удачи», упоминаемой в контексте избегания задержания правоохранительными органами: «Здравствуй, Бог, универсальный, я стою немного сальный, лодку, память и весло, слава Богу, унесло». Следует также отметить, что в 1970 году, когда Александр Дворкин учился в 9 классе и произошла смерть Яши, в парке «Сокольники» и на его прудах функционировал прокат традиционных деревянных лодок.

Отдельно необходимо учитывать критический эпизод в возрасте 8 лет, связанный с пребыванием Саши Дворкина в летнем лагере. Он описывает этот опыт как «крайне негативный» и настолько травматичный, что он побудил послушного ребёнка к побегу. Впоследствии субъект отмечает формирование устойчивой антипатии к коллективизму и всему, что с ним связано, что указывает на раннее формирование паттерна социальной изоляции и недоверия к институциональным структурам.

В совокупности выбор именно этих повторяющихся образов — одиночество, вода как символ, связанный в памяти со смертью, лодка как изолированное пространство (в другом изображении «Я» находится в лодке один), жест руки как проявление власти и контроля над «судьбой» (лодкой) — выходит за рамки случайного эстетического предпочтения. Подобная конфигурация может интерпретироваться как нарративный индикатор, отражающий глубинную структуру личности и, возможно, фундаментальный травматический опыт, связанный с темами власти, вины, экзистенциального одиночества и утраты. В психотравматологии подобные повторяющиеся символы в образах (включая фотографии), бессознательно выбираемые автором, могут выступать способом неосознанной репрезентации неинтегрированного травматического опыта.

Подобные паттерны, хотя и не являются доказательством причастности к преступлению, коррелируют с темами, выявляемыми в нарративах лиц, скрывающих латентные эпизоды насилия в прошлом, что описано в исследованиях по поведенческому анализу и судебной психиатрии.

Проверка данной гипотезы требует комплексного ретроспективного анализа, включая сопоставление этих символических индикаторов с другими поведенческими, психологическими и фактическими данными биографии Александра Дворкина.

Криминологические и поведенческие исследования указывают на то, что серийные преступники часто демонстрируют устойчивую тенденцию к воспроизведению символики, пространственных характеристик или аффективных компонентов своего первого преступления в фантазиях, творчестве или поведении. Это воспроизведение может проявляться как на уровне осознанного поведения, так и в бессознательных формах (через фантазии, вербальные нарративы, литературное творчество, а также повторяющиеся поведенческие паттерны) как выражение компульсивного воспроизведения, контроля и переработки травматического опыта, связанного с первым актом убийства. Согласно концептуальным работам ведущих специалистов по профайлингу серийных убийц, включая Роберта Ресслера и Джона Дугласа, сцена первого убийства часто становится «ядром» последующей фантазийной жизни и поведенческих моделей преступника.

Анализ психобиографических данных исследуемого субъекта (включая вербальные и поведенческие маркеры, особенности нарративной структуры высказываний, селективность воспоминаний, а также наличие диссоциативных и рационализирующих стратегий) позволяет выявить индикаторы, типичные для лиц, скрывающих причастность к насильственной смерти других людей. К таким индикаторам могут относиться аномальная фиксация на определённых темах, избегание конкретных временных или пространственных отсылок, использование пассивных конструкций при описании травматических событий, а также проекция ответственности на внешние обстоятельства.

Тем не менее, подобные наблюдения носят предварительный характер и требуют системной верификации посредством ретроспективного анализа доступных данных и совокупности фактов, включая реконструкцию жизненного пути в хронологическом порядке, сопоставление свидетельств и сравнение с установленными поведенческими профилями.

В рамках данной статьи далее будет представлена выборочная ретроспективная реконструкция психобиографии исследуемого субъекта, включая период его молодости. Однако прежде целесообразно в методологическом плане рассмотреть понятие «первого убийства» на основе международных исследований — в частности, его значение как поворотного момента в формировании серийного преступника и динамику его влияния на последующие поведенческие и фантазийно-нарративные изменения.

Ознакомьтесь с полным отчётом.

Источники

1. John Douglas, Mark Olshaker, «Journey Into Darkness»
2. Reid Meloy (2000), «The Nature and Dynamics of Sexual Homicide», Aggression and Violent Behavior, Vol. 5, No. 1, pp. 1–22: https://drreidmeloy.com/wp-content/uploads/2015/12/2000_TheNatureAndDyn.pdf
3. Simon, G. [2018]. The Portrayal and the Attributes of Serial Killers and Some of the Most Notorious Ones. National University of Public Service (Hungary) https://real.mtak.hu/107807/
4. Beck, A. T. (1995). Cognitive Therapy: Basics and Beyond. Guilford Press). https://psycnet.apa.org/record/1995-98312-000
5. Александр Дворкин «Моя Америка» (2013) https://fb2.top/moya-amerika-813075
6. Meloy, 1988; FBI BAU, Crime Classification Manual
7. Аркадий Ровнер, «Калалацы» — Москва: «Новое время» Международная ассоциация людей культуры, PSK Timan, 1990.
8. Александр Дворкин, «Учителя и уроки. Воспоминания, рассказы, размышления» (2008) https://www.labirint.ru/books/240384/
9. https://www.thetedkarchive.com/library/john-h-campbell-profilers-leading-investigators-take-you-inside-the-criminal-mind-book